Тайга заберет тебя
Александра Косталь
Варя с семьей переезжает с Черноморского побережья в северный поселок, потерянный среди тайги и снега. Последняя надежда для ее больного брата это смена климата, но чем дольше они там, тем яснее становится – мать рассчитывает вовсе не на традиционную медицину. Варю начинают мучить кошмары, а брата Славу преследовать страшное существо из тайги, к которому он медленно привязывается, что пугает сестру все сильнее. Каждые двенадцать лет здесь пропадают дети, но никто не хочет бить тревогу, кроме самой Вари. Ее считают сумасшедшей, в то время как волосы на голове Славы седеют, а глаза теряют цвет – совсем как у чудовищ, что приходят из леса.
Варя не собирается просто отдавать брата нечисти и пойдет на все, чтобы не допустить этого. Но у тайги свои планы, которые не узнать и не предвидеть никому из живых.
Александра Косталь
Тайга заберет тебя
Пролог
Ночь стояла такая звёздная, что даже без искусственного света поселок был бы виден как на ладони. Любой, кто выглянет из дома, может увидеть все происходящее на улице, и фонарь ему не понадобится. Только это не помешало решению Томы – выкрав из гаража канистру солярки и, пригибаясь под окнами, она следовала к соседскому дому, сжимая челюсти до боли в зубах. В ней было столько злости и ненависти, что даже землетрясение не могло заставить ее изменить планы.
А планы были грандиозны, и сердце грохотало в груди от предвкушения мести.
Те, кто жили там, убили её отца. Такого Тома никогда не сможет простить. Отплатит ровно тем же, и не важно, чего это будет стоить.
Мать давно спала дома – завтра они должны были уехать из поселка и забыть обо всем случившемся. В том числе и об отце. Тома совсем недавно была бы рада о нем забыть, видя мамины слезы после каждой попойки. Но это не значит простить его убийство. Забыть об этой чертовой семейке, убивающей всех мужчин, появляющихся у них дома.
Тома не понимала, зачем отец ходит к ним. Зачем помогает. У него было доброе сердце, несмотря на пропитую печень, и вот чем этот ведьминский подряд ему отплатил.
Хотя, возможно, дело было не в доброте. В школе шептались, что их младшая, Настенька, его дочь. Малявка и сама заявила это перед всеми. Но Тома не верила. Будь так, мать бы точно от него ушла. Ушла же?..
Эта недоразвитая просто хотела, чтобы её воспринимали как нормальную. А она не нормальная, как и вся её семья! И Елена Федоровна, такая невинная овечка, и бабка Ирина, что уже не первый год не выходит из дома, тоже! И раз они забрали жизнь отца, Тома заберёт их.
Калитка была не заперта – в поселке их закрывали на петлю из проволоки, просто чтобы лесные зверьки не заходили, хотя те же зайцы и лисы могли подкопать, поэтому смысл такой защиты для Томы терялся. Зато любой человек мог поднять этот незамысловатый засов и проникнуть внутрь, что было очень кстати этой ночью.
Моськи во дворе не оказалось – из-за сильного мороза собачку, скорее всего, забрали в дом. Тома не чувствовала холода, и даже не запахнула шубейку, выходя из дома. Её грел гнев, абсолютно оправданный и даже праведный, как грели мысли о том, что она собиралась сделать.
Крыльцо и тропинка вокруг дома были очищены от снега. В щели между досками был набит снег, и Тома сомневалась, что они хорошо загорятся – понадобиться немало солярки, чтобы перекрыть тварям путь к отступлению. Благо, у нее есть целых пять литров, даже на забор хватит.
Прежде чем открутить крышку, Тома заглядывала в окна, надеясь увидеть лишь темноту спящих комнат. Но в одном из них, смотрящем на тайгу, продолжал гореть приглушенный свет. Он был похож на пламя свечи, и не мог разогнать мрак даже от ближайших предметов – виднелся только медленно тающий воск. В поселке бывали перебои со светом, поэтому у всех в домах стояли печи, необходимый запас дров и восковые свечи в банках с солью, а рядом коробок спичек. Даже у Томиной мамы в каждой комнате стояло по несколько штук таких самодельных светильников, чтобы в случае отключения достаточно было протянуть руку, поджечь спичку, и полная тьма рассеется.
Наверняка бабка Ирина не спит, все проклятия шепчет и порчи насылает на неугодных. Ничего, недолго ей, ведьме, осталось.
Разум все же посетил Томину голову, и, чтобы не привлечь лишнего внимания, она шла вдоль дома, плеская на стены солярку, и пригибалась под окнами. Если кто-то из семейки выйдет слишком рано, ничего не получиться.
Маслянистый запах с примесью нефти ударил в нос, перебивая собой все ароматы таёжного леса. Ничего больше не было – ни хвои, ни освежающего мороза, ни древесины – только солярка, которая совсем скоро уничтожит все, что здесь есть.
Все, что принесло горе в семью Томы.
Когда она добралась до конца, в пятилитровке ещё что-то булькало. Тогда Тома ещё раз щедро залила крыльцо и подоконники, так что от белой краски не осталось и следа, чтобы ни у кого не возникло мысли бежать через них.
Отбросив бутылку от себя, Тома достала коробок и привычным движением вытащила спичку. Весь двор пропах горючим, и голова начинала кружиться, а дом – двоиться перед глазами. Но Тома быстро задышала, пытаясь прийти в себя, и скользнула спичкой по краю короба, но та не зажглась. Она пробовала ещё раз, и ещё, но ничего не выходило. Тогда Тома перешла к следующей спичке, но и эта попытка осталась безуспешной.
– Чёртовы деревяшки… – зашипела она, едва сдерживаясь чтобы не отшвырнуть коробок в ближайших сугроб.
Они и так отсырели, а если Тома ещё и намочит их, шансов не останется.
Она доставала по одной спичке и пыталась поджечь каждую, пока сера не стиралась до деревянной основы. Вокруг выросло целое кладбище, пока удалось найти ту, что дала искру и зажглась, медленно съедаемая пламенем. Тома уже протянула руку, чтобы поджечь солярку, когда в ближайшем окне заметила силуэт.
Это Настенька забралась на подоконник в одной сорочке, с растрепавшейся косой и плюшевым медведем в обнимку. Её светлые глаза, наполненные слезами, глядели на Тому с неподдельным страхом. А вдоль лица, шеи и груди шли четыре глубоких раны, из которых непрерывно лилась кровь, окрашивая белую ткань.
Тома застыла, завороженная этим зрелищем. Темная и густая, как только что вылитая ею солярка, кровь сочилась из порезов, медленно стекая вниз, проявляясь на сорочке пятнами. Спички забылись, как и грандиозный план отмщения – только мысль, что нужно вызвать фельдшера пульсировала в висках, однако Тома не могла сдвинуться с места.
Настенька выглядела как призрак. Неупокоенная душа, которая бродит и ищет того, кто забрал у нее жизнь – именно такими Тома представляла их, читая книги из сельской библиотеки. И если исключить, продолжающие кровоточить раны, то Панночка у Гоголя выглядела именно так.
А кровь продолжала уходить.
Тома не могла оторвать от нее взгляда. Пламя добралось до кончиков пальцев, и она вскрикнула, отбрасывая спичку в сугроб. Та мгновенно потухла, как последняя надежда на исполнение плана.
Спичек не осталось. А окровавленная Настенька продолжала следить за каждым движением Томы из окна.
– Будьте вы прокляты, – выплюнула она, теряя к ней любое сочувствие и сверля ту взглядом. – Будьте вы все прокляты!
Её трясло, но не от холода, а от распирающей изнутри злости. И беспомощности. Пока Тома будет бегать за другим коробком, Настенька перебудит весь дом. Настенька… Так называл ее отец, в то время как Тому звал просто:
– Тамарка!
Как зовут торговку пивом. Немного растянуто, с явным пренебрежением и указкой. Тома ненавидела свое имя именно из-за того, как его произносил пьяный отец, в то время как мамино “Томочка” могла слушать бесконечно.
Может, и к лучшему, что они теперь вдвоем. Но это не значит, что Тома простит этой семье все, что они сделали.
Мама, мягкая и сердцем, и характером, способна была только уехать, сбежать от проблем и горя. Сменить дом, край, всех знакомых – так ей легче, чем встретиться лицом к лицу с проблемой. А вот Тома в отца. Если её что-то не устраивает, она берет тяжелое, острое или горючее и идёт разбираться.
Настенька, продолжающая это время стоять и смотреть на гостью через стекло, вдруг шагнула назад, исчезая в темноте комнаты. Тома заметалась взглядом по окнам, надеясь снова её поймать, и ощущая, как во рту пересыхает от волнения.
Спичек нет, так что нужно уходить, пока никто не засек – мать, конечно, заметит пропажу солярки, но будет не в том состоянии, чтобы устраивать скандал. Горючее можно было продать и выручить немного денег, хотя они все равно не спасут их на новом месте. Не стоит жалеть каких-то пяти литров.
Тома уже развернулась, чтобы ни с чем вернуться домой, как за спиной послышался скрип. Так медленно открывалась дверь, являя на пропитанном соляркой крыльце Настеньку. Раны чудесным образом зажили, и хотя Тома была уверена, что не ошиблась, приняв тени за кровь. Порезы точно были. Она даже протерла глаза, думая, что слепящий фонарь над головой не дает разглядеть их, но Настенька была абсолютно здорова.
– Иди домой, пока ноги не отморозила, – сквозь зубы прошипела Тома и уверенно направилась к калитке.
Но тонкий голосок, едва различимый в порыве ветра заставил обернуться.
– Папа по тебе скучает.
Она сжала кулаки и медленно задышала, пытаясь успокоиться. Гнев поднимался жаром в жилах, и хотя Настенька теперь выглядела здоровой, Тома сомневалась, что так и останется.
Усмирить новый приступ не вышло – она подскочила к крыльцу, хватая девчонку за плечи, и изо всех сил затрясла, яростно шепча:
– Папа уже не по кому не скучает, потому что он мертв. Знаешь, что такое мертв? Его загрызли лесные звери на зимовье, на которое он не должен был идти, да твоя мать надоумила, чтобы ее саму волки разодрали. И не твой это папа, а мой. Твой папа сбежал, едва узнал, что у него родилась такая, как ты!
Тома рассчитывала, что слова вызовут у Настеньки слезы или хотя бы обиду в стеклянном взгляде. Но она продолжала стоять с тем же непроницаемым лицом, глядя на Тому широко распахнутыми глазами с почти белой радужкой.
– Папа не умер, – нарочито медленно произнесла она, будто едва управляла собственным языком. – Папа жив. Он в лесу. И очень по тебе скучает.
– В каком, к черту, лесу? Его загрызли, иначе бы он вернулся домой! – прикрикнула на нее Тома.
Глаза начинало жечь от горячих слез. Обида, которую она хотела вызвать в Настеньке, захлестывала ее саму с головой, и дышать под ней становилось все тяжелее. Руки крепко сжимали плечи девочки, так что прощупывалась каждая косточка под кожей. Тому трясло, но это никак не передавалось Настеньке – казалось, теперь она даже улыбалась глазами, прижимая к себе медведя.
Наверняка самодельного. В поселке были проблемы со снабжением, а детские игрушки и вовсе можно было купить только в крупных городах – столице республики, например. Томе отец привез кукол и большого белого зайца именно оттуда. А медведь, которого она видела, был сшит из настоящего бурого меха, с глазами-бусинами и пришитыми лапами по типу человеческого тела. У охотников такие игрушки не редкость.
Когда взгляд вернулся к Настеньке, она вдруг дернула плечами, сбрасывая объятия, и со всей силы впечаталась в Тому, оплетая шею сухими ручками. Она замерла, не совсем понимая, что происходит, в то время как холодное, как кусок льда тело продолжало прижиматься к ней со всей силы.
Тома запрокинула голову, замечая движение рядом с трубой. Дым вдруг стал приобретать человеческие очертания и полностью отделился от нее. Существо с длинными ногами и руками, свисающими почти до пят, было в полтора раза выше самого дома. В дымном теле виднелся светящийся скелет, но никаких черт лица не угадывалось – у существа было абсолютно плоское лицо, как разделочная доска, и только два светящихся глаза скользили по двору.
Оно двигалось медленно, едва передвигая конечностями, но от его движений все внутри холодело от ужаса. Тома застыла, позволяя Настеньке висеть на себе, но не могла оторвать взгляда. Все мышцы напряглись, и, чувствуя это, Настенька отстранилась, оборачиваясь.
Существо медленно подняло руку, и вместо человеческой ладони на ней оказалась культя с отростком на месте большого пальца. Но это не помешало ею щёлкнуть, а следом на них обрушилась волна.
Крыльцо и стены по периметру вспыхнули, поднимая пламя выше окон. Сначала Томе показалось, что его языки облизывали дом, оставляя темные следы и съедая краску на подоконниках почти мгновенно. Когда она, наконец, отмерла, стало понятно, что нечто сделало работу за нее – теперь никто не сможет вырваться из этой крепости.
А в следующую секунду огонь стал стремительно приближаться.
Тоня не успела ничего сделать – пламя взмыло ввысь, окружая ее со всех сторон. Прежде, чем она потеряла двор из виду, стало понятно, что дом полностью цел, и вокруг нет даже искры.
Задыхаясь от недостатка кислорода, Тома могла лишь ждать, пока кольцо сомкнется, и от нее останется лишь пепел. Сквозь треск огня она едва могла расслышать, как Настенька воскликнула:
– Не надо! Пожалуйста!
Огонь стих в тот же миг. Просто растаял, как снег под весенним солнцем, и на доме остались лишь следы гари. С губ само собой сорвалось:
– Что, черт возьми…
Настенька обернулась к ней, улыбаясь.
– Это мой папа. Мой настоящий папа.
Глава 1. Не так холодно, как кажется
За окном ничего не было видно.
Небольшой поселок заволокла тьма, а стекло залепило снегом из-за ночной вьюги. На столе остывала утренняя пшеничная каша. Мама стояла у плиты, собирая еду отцу: ему впервые предстояло выйти на новую работу – рыбозавод, градообразующее предприятие потерянного в этом бесконечном обледенении среди тайги поселка.
Вместо улицы в пластиковой раме Варя видела лишь свое опухшее лицо, а в голове звучали недавние слова матери:
– Там не так холодно, как может показаться, – успокаивала она, когда за одним из поздних ужинов три месяца назад заявила о скором переезде. – Зимой всего до минус сорока пяти! В моем детстве при такой температуре все собирались во дворах и целыми днями катались с горок.
– Ты выросла на севере, – резонно напомнил отец, отпивая крепкого чая, пакетик из которого никогда не вылавливал. – А наши дети на теплом и влажном Черноморском побережье.
Мать тогда смерила его уничтожающим взглядом, будто он предал их общую цель. На деле отец уже нашел работу там, куда им предстояло отправиться. Виновником переезда был брат Вари, который этим февральским утром сидел напротив, с такой же нетронутой тарелкой разваренной до пюре пшеничной каши и толкал сестру, чтобы вернуть в реальность.
Его большие глаза взирали на Варю с такой искренней мольбой, что долго сопротивляться она не смогла: подвинула свою порцию, чтобы брат свалил недоеденную кашу поверх и счастливый побежал к матери с криком:
– Мам! А я все съел, мам! Можно мне бутерброд?
Мама вздрогнула, когда тот подбежал и дёрнул ее за фартук, потрясла головой, возвращаясь, и устало улыбнулась:
– Да, конечно. Варь, сделай Славе бутерброд! И сама не засиживайся, что ты эту кашу гипнотизируешь?
В последние годы она все чаще уходила глубоко в себя, и эти периоды только увеличивались. Семья могла собраться перед телевизором, пойти в океанариум или к морю, но каждый раз, как только к матери не обращались ровно минуту, она проваливалась глубоко в лабиринты собственных размышлений, из которых ей все сложнее было выбираться.
Варя видела это. Видела, как ее яркие янтарные глаза, которые достались Славе, потускнели. Кожа стала бледной, под глазами залегли морщины. Она сильно похудела, хотя, судя по фотографиям, модельными параметрами никогда не обладала. Варя видела, как она угасает. Это Слава сжирал все живое, что в ней было, и продолжал это делать по сей день.
Страшные диагнозы звучали из уст врачей. Со дня своего рождения и все эти семь лет Слава жил, и каждое утро мать благодарила бога, что оно наступило.
Варя отлично это видела – разница в тринадцать лет позволила запомнить все. Больницы, стационары, реабилитации, полеты в Москву и даже видео для фонда, которое она лично снимала на камеру друга. Но ничего из этого не возымело результатов.
“В его случае живут до двенадцати лет максимум” – был приговор для Славы. Для всей их семьи. Потому что если брат умрет, от их семьи ни черта не останется. Это Варя поняла ещё в пятнадцать, когда на выпускной пошла в одиночестве: мать была в больнице со Славой, а отец взял дополнительную работу. А удостоверилась, когда ее сорвали с середины третьего курса, чтобы уехать почти за девять тысяч километров, и почти не оставили времени на то, чтобы все уладить.
Потому что все, что могло помочь Славе, это смена климата – только холод, сосны и полярная ночь.
У Вари это утверждение каждый раз вызывало истеричный смех.
– Ты не понимаешь, – едва не плача шептала мать, когда Слава уже спал, а Варя встала выпить воды и проходила мимо родительской спальни. – Я лично наблюдала, как девочка просто не дожила бы до операции на сердце, и все, что могли сделать врачи, это посоветовать сменить климат! И она смогла, смогла дотянуть до операции и прожила многие годы!
– Я понимаю, – спокойно отвечал отец. – Но то были семидесятые годы, тогда медицина была совершенно на другом уровне. И история твоей подруги скорее чудо, чем закономерность.
– И я не смогу жить, если не попробую снова обратиться к этому чуду, – твердо заявила она тогда.
Но у Вари были смутные сомнения, что дело в подруге. В конце концов, мама никогда не рассказывала эту историю с чудо-исцелением, будто придумала ее лишь, чтобы убедить семью уехать. Врачи Славы и вовсе настаивали на переходящих друг в друга реабилитациях, в то время как поселок, куда они направлялись, едва ли насчитывал одну поликлинику. Они буквально ехали туда, где в случае обострения помогут разве что молитвы – даже неотложка пока долетит на вертолете, помощь уже не понадобится.
И все же мама настаивала. Хотя Варя видела, что отец особым желанием не пылает, как и она сама. Если не сказать, что считает это чем-то на грани сумасшествия. Но мама так отчаянно уговаривала их, и плача, и ругаясь, и прося едва ли не на коленях доверится, что они не смогли ей отказать.
Поэтому Карасевы собрали вещи, продали дом, чтобы приехать в маленький поселок, спрятанный в снегах и таежных лесах.
Пока Слава был занят хлебом с колбасой, Варя снова обратилась к окну. Позавтракать она потеряла любую надежду и ждала, когда матери понадобится что-нибудь на втором этаже, она исчезнет с кухни, чтобы незаметно избавиться от застывшей каши.
Раздался скрежет – ветки ближайшего дерева пятерней прошлись по стеклу. Это было так неожиданно, что Слава закашлялся, и Варе пришлось легко стукнуть брата по спине.
– Не торопись, жуй подольше.
– Ты видела? – восторженно спросил он, прокашливаясь и снова откусывая большой кусок, чтобы продолжить с набитым ртом: – Видела, там, в окне?
Варя покачала головой. Она видела только себя, Славу, их небольшую кухню с маминым цветастым фартуком на ближайшем стуле и полную безнадежность зимнего утра перед школой. Хотя и не ей нужно было идти на учебу, настроение это мало меняло.
– А что там?
Слава сначала открыл рот, набирая больше воздуха, но вдруг передумал и стал отрицательно качать головой. Варя нахмурилась и попыталась прислониться к окну, но так ничего и не заметила.
Время близилось к восьми, а солнце только собиралось показаться из-за горизонта. Хотя за окном стоял уже февраль, пробуждение большинства жителей приходилось на темноту. Когда будильник звонил до рассвета, Варя ощущала себя так, будто ее растолкали посреди ночи и заявили, что утро уже началось, хотя тело и мозг это усиленно отрицали.
Для нее никогда не было проблемой не спать почти до рассвета, но то южная ночь, приветливая и спокойная. Ночи же северные заставляли Варю тревожиться. И мерзнуть. Почти постоянно мерзнуть.
Слава тем временем дожевал, вытер рот рукавом и спустился со стула, направляясь в комнату. Ему сегодня предстояло впервые посетить новую школу. Проводив его взглядом, Варя наткнулась на фигуру матери, застывшую в недовольной позе с руками на поясе.
– Давай, горемыка, – покачала она головой, забирая тарелку с кашей и отворачиваясь. Варя уже решила, что может идти, но та задержала ее упреком: – Ты когда начнёшь учиться, работать? Или так и продолжишь до ночи в интернете сидеть?
– Мам…
– Я, кажется, задала вполне ясный вопрос.
Кухня погрузилась в гнетущую тишину, нарушаемую лишь звоном посуды в раковине. Когда мама злилась, она всегда начинала мыть, переставлять тарелки или накладывать еду, поэтому неприятный для ушей звук керамики о керамику всегда пробуждал в груди беспокойство и чувство надвигающегося скандала. Объяснить что-либо Варя уже не надеясь, но все же по привычке начала:
– Я учусь, просто на дистанционке, мы ведь это обсуждали. А ее ведут после основных занятий. Из-за разницы во времени с универом пары идут иногда до двух ночи. Я не просто сижу, я…
Но мать было не сбить с намеченного разговора.
– Ты совершенно не выходишь из дома. Мы здесь уже три недели, за это время можно было найти подработку. Тебе уже двадцать, неужели ты думаешь, что…
Она говорила с небольшим раздражением, будто ожидая, что Варя зацепиться за любое из сказанных слов и можно будет устроить скандал.
– Слава сегодня вышел в школу, – перебила она мать, поднимаясь из-за стола и скрещивая руки на груди в оборонительном жесте. – Мне нужно водить его и забирать, делать уроки, а потом садиться за собственные лекции. Я и так ложусь в начале третьего, а встаю в семь утра, чтобы все успеть. Мне придется бросать учебу, чтобы…
– Тебе что, так тяжело помочь нам? – с кипящей в глазах обидой воскликнула мать так громко, что Варя вздрогнула, и та отбросила от себя посуду, судя по звуку едва ее не разбивая. – Неужели мы с отцом не заслуживаем хоть какой-то благодарности?
– Опять вы ругаетесь… – Отец появился на пороге с тяжёлым вздохом: нервы матери все чаще сдавали, и дочь все время попадала под горячую руку. – Тома, мы…
– Она, такая неблагодарная, упрекает меня, что один раз отвела брата в школу, ты представляешь? Если бы я упрекала тебя за каждую копейку, за каждый на тебя потраченный час моей жизни…
Одни и те же аргументы, одни и те же упреки. Вот уже семь лет подряд ничего не меняется, и не только нервы матери уже на исходе. Силы иссякли, и Варя тоже сорвалась на крик:
– Это ты все время так делаешь! А я, может быть, и нашла бы подработку, если бы не воспитывала твоего больного сына, пока ты непонятно где!
Мать открыла рот, судорожно глотая воздух, чтобы хоть как-то справиться с потрясением. Варя пожалела о сказанном сразу, как договорила, но именно так она думала последние годы. И если матери казалась, что она одна кладет себя на алтарь болезни Славы, то глубоко ошибалась.
– Да я, да я все пороги оббила, чтобы добыть направления на обследования! Чтобы они там хоть немного зашевелились! Или, по-твоему, я должна сына похоронить, лишь бы ты лишний раз не перенапряглась? – произнесла она, и голос ее задрожал так, что по коже побежали мурашки.
Варе не хотелось доводить до подобного. Не хотелось скандалов, поэтому она без нареканий делала все, что мать просила, даже за счёт собственных интересов. С рождением Славы Варя растеряла всех друзей, потому что не могла гулять и вместо этого нянчила младенца, а когда повзрослела, то стала ещё дополнительно работать.
Но тогда у Славы был коррекционный детский сад, и целых семь часов она могла потратить на учебу, а когда возвращалась, родители уже были дома. Варя работала в ночную смену кассиром продуктового, и зарабатывала не самые большие деньги, но и они были весомы в семье, где все уходит на врачей, реабилитологов, таблетки и массажи. Там, в подсобке для персонала, она хотя бы на десять минут могла остаться одна – непозволительная роскошь в доме с маленьким ребенком.
Теперь Слава пошел в школу. К половине девятого Варя должна отвести его на занятия, и уже через три часа забрать. Времени в сутках, будто враз стало меньше.
Они молчали, глядя друг на друга, каждая со своими обвинениями в глазах. Отец никогда не встревал, предпочитая только успокаивать после, причем мать и дочь по-отдельности. А ещё никогда и ни в чем не упрекал. В этом матери было чему у него поучиться.
Она звала Варю неблагодарной. Хотя сама была именно такой.
– Я готов! – донесся голос с лестницы, а следом и скрип деревянных ступеней.
Ветка ближайшего дерева снова со всей силы врезалась в окно, но никто не отвел взгляда. Варя уступила, но только чтобы не продолжать крики при Славе, ему нервничать нельзя. Но никак не из-за слабости перед матерью. Взяв на себя половину ответственности за брата, она почувствовала собственную силу, и отказываться от нее ради материнского эго, что она страдалица с больным ребенком и все ей должны, не собиралась.
– Я уже одеваюсь, Слав! Надевай пока унты! – отозвалась Варя, покидая кухню и не глядя на обоих родителей.
Дом, который они легко выкупили, заплатив лишь треть от суммы, полученной с продажи жилья на побережье, стоял на последней улице. Дальше – кромешная тьма из переплетения величественных сосен и обитателей тайги, с которыми никто не хотел бы встретиться. Отцу пришлось получать разрешение на оружие, без которого мать отказалась въезжать, и они жили это время в захудалой квартирке ближе к рыбозаводу.
Зачем было брать хоть и просторный, но все же дом около леса, Варя понять не могла. Да, до тайги было почти целое поле, но все же они были первыми, к кому заглянут звери, решившие посетить поселок. У ее семьи даже собаки не было, да и вряд ли она могла спасти от волков, или, ещё хуже, медведя. Пока они добирались до города, Варя нашла несколько статей о выходящих в села и на трассы медведей в этом крае.
Радовало одно: в поселке было много фонарей. А Варе казалось, что если есть свет и электричество, это не столь дикая земля, чтобы делить ужин с лесным зверьём.
Когда она вернулась, одетая в два свитера и большие дутые штаны поверх термобелья, то застала сидящего на обувной полке Славу и помогающую ему надевать унты мать. Варя понимала, что та пыталась беречь сына, тем более больного, но иногда это переходило все границы.
Она открыла рот, собираясь напомнить о том, что Слава уже школьник и справиться с обувью сам, но наткнулась на отцовский взгляд. Тот ясно, немного устало говорил: не связывайся. Он уже утомился доказывать матери, что у Славы не ампутированы ноги и руки, но почему-то это пролетало мимо ушей. Иногда, правда, все же достигало цели, но и тогда следовал скандал.
На улице стоял морозный февраль, и сборы больше были похожи на обратную съемку чистки капусты, так что к концу оставались одни глаза. Когда они только приехали и выгружали вещи, по возвращении в квартиру Варя заметила льдинки на шарфе и заснеженные ресницы поверх покрасневшей до малинового оттенка кожи. Мать так испугалась, что следующий час Варя умывалась холодной водой, каждый раз чуть прибавляя температуру, чтобы избежать обморожения. Чудо, что она не слегла с лихорадкой.
Сначала замотав себя, Варя проделала то же самое со Славой, взяла тонкую ручку в шерстяной варежке и толкнула тяжёлую дверь.
Собравшийся на крыльце снег оглушающе заскрипел, а холод поспешил обложить их куртки со всех сторон. Слава первый шагнул в темноту, утягивая Варю за собой из теплого дома, где пахло земляничным чаем и натуральным мехом.
– Помните, где школа? – донеслось до них прежде, чем дверь захлопнулась. Мать сразу же появилась в окне, единственном источнике света кроме фонаря в нескольких метрах.
Варя показала ей большой палец, а Слава замахал рукой в знак прощания. Отсюда все, что происходило на кухне, отлично просматривалось: и перегнувшаяся через стол мама, и занявший место Вари отец над тарелкой с кашей, и их деревянный гарнитур, и даже ваза с домашним печеньем. Изнутри же Варя не могла заметить даже фонаря, будто поселок обесточили, и ни двора, ни забора в темноте не было видно.
Она перевела взгляд на дерево, растущее рядом со столбом, на который и крепился фонарь. На улице оказалось до того тихо и пустынно, что сложно было поверить, будто ещё ночью завывала метель. Но даже если бы ветер согнул дерево пополам, его ветки бы не дотянулись до окна, чтобы царапать его во время скандала.
Что же это тогда было? Показалось?
– Идём? – поинтересовался Слава, и из-под шарфа его голос прозвучал приглушенно, слова едва разбирались.
Варя быстро закивала, понимая, что как мать улетела мыслями далеко от реальности, и двинулась следом за братом к калитке.
Напротив них стоял такой же двухэтажный дом с невысоким забором, и стоило кому-то появиться во дворе, как за преградой слышался собачий лай. Слава боялся собак, и Варя старалась миновать этот участок дороги как можно быстрее. К тому же, чем дальше они были от домов, тем глубже заходили в город, оставляя черту тайги позади.
Хотя Варя лукавила – сама она боялась собак не меньше, замирая каждый раз, когда слышала их голос, видела темные фигуры во дворе или проходила мимо заборов, за каждым из которых имелось минимум по одному такому питомцу. Дома, на побережье все было именно так.
Хоть что-то с переездом не изменилось.
– Волнуешься? – спросила Варя, не выдерживая единственного звука: хруста снега под ногами, режущего уши даже под меховой шапкой.
Было страшно представить, какой мороз опустился на поселок этой ночью.
Слава шел летящей походкой, на ходу пиная комки снега, что ещё не успели убрать, и едва не подпрыгивал. Он успел отучиться в прошлом классе всего две с небольшим четверти, но Варе казалось, что переезд ударил и по нему. Он бы точно отразился на ней самой, будь она первоклассницей, поэтому представить, что все иначе, не могла.
Однако ответ ее успокоил.
– Не-а. Я обязательно им понравлюсь!
Варя улыбнулась под шарфом. Ей уверенности всегда не хватало – особенно перед встречей с новыми людьми. Слава же пылал ею, так что энергетика накрывала всех вокруг, и он, в самом деле, нравился всем без исключения.
– Уверен?
– Конечно! Я классный.
– Самый классный на свете, – подтвердила Варя.
Они проходили частные дома, покосившиеся заборы и массивные калитки, миновали одну улицу за другой. В каждом дворе лаяла собака, и Варя ускоряла шаг, утаскивая Славу за собой. Возможно, заботой о брате она успокаивала саму себя, потому что тоже не могла спокойно слушать лай, чувствуя, как в груди поднимается волна тревоги. Варе со Славой оставалось пройти два многоквартирных дома, отбрасывающих длинные тени, когда на заснеженном тротуаре в свете фонаря вдруг появились три силуэта.
Собачьих силуэта.
Они застыли, преграждая дорогу к школе, чуть пригибаясь и оборонительно скалясь, пытаясь напугать видом клыков. Варя не заметила, как завела Славу за себя – это было столь рефлекторно, что даже не отложилось в памяти. Псов объединяла болезненная худоба, облезлая шерсть и голодный, немного бешеный взгляд. У одного из них не было правого уха, у другого ужасным образом выгибалась задняя нога, а вожак, что стоял впереди и скалился больше всех, имел заплывший, наполненный гноем глаз.
“Не жильцы” – подумалось Варе, и сердце застучало с надеждой на спасение.
Однако они ещё стояли на ногах, имели острые зубы и сильные челюсти, готовые в любой момент вгрызться в живую, теплую плоть.
Они могли оголодать до такой степени, что бросятся на взрослого человека?
Но… Откуда бездомные собаки в маленьком поселке, где почти у каждого свои, ручные?
Варя плохо видела их морды, не в силах смотреть никуда, кроме угрожающе приоткрытой пасти, но все же допустила мысль, что окрас шерсти чем-то походит на волчий. Если перед ней еще и собаки с примесью дикой крови, то дела совсем плохи.
Будь Слава один, они бы загрызли его, даже не задумавшись. Ребенок для них просто манна небесная. От мыслей об этом Варя сжала кулаки и впервые не испугалась бродячих собак, а разозлилась.
– Держись за мной, – скомандовала она не своим, более низким и уверенным голосом.
Едва Варя сделала шаг, вожак издал команду, и псы стали медленно надвигаться. Краем глаза она заметила на обочине обломки толстых веток и схватила первую, что попалась под руку. Нос вожака был уже так близко к ее ногам, за которыми прятался Слава, что, взмахнув палкой, Варя ударила им пса. Тот отпрянул и зарычал, а за ним и его соратники, но остался стоять на дороге, не пряча зубы.
Тогда Варя заглянула в черные, обозленные глаза и поняла, что он не сможет противостоять инстинкту огромной силы – голоду. И единственный ее шанс воззвать к такому же сильному – инстинкту самосохранения.
Выставив перед собой большую ветку, Варя шагнула на псов, продолжая смотреть вожаку в глаза. Она не отдаст Славу, и сама будет биться, пока от собак ничего не останется – вот, что Варя пыталась вложить в этот взгляд. В чем пыталась убедить бродяг.
Потом сделала ещё один шаг. Собаки не двигались, но и нападать не решались, монотонно рыча. Она почувствовала, как в ее собственной гортани появляется грудной звук, больше походящий на звериный. Она медленно опускалась, переходила на их язык и методы убеждения, а ещё продолжала идти, едва ли не вплотную приближаясь к их мордам.
Назад она не пойдет. И спиной поворачиваться не станет. Это псы встали на дороге Вари, а не наоборот.
Наконец рык прекратился. Вокруг стало неожиданно тихо, и она едва удержалась, чтобы не оглянуться. Вожак сделал шаг назад, а следом и остальные отступили. Они прошли мимо, больше не глядя на Варю со Славой, но она продолжала прикрывать его собой, пока те не скрылись за домом.
“Не бешеные. Повезло” – с облегчением подумала Варя, отбрасывая палку.
– Это было круто! – воскликнул Слава, дёргая сестру за рукав. – Ты как дудочник из мультика, только с собаками!
Он был полон восхищения. Варя же чувствовала, что у нее вот-вот подкосятся ноги. Спроси ее кто-то, она сама бы не смогла объяснить, что только что произошло. Как Варя, до смерти боящаяся собак, сумела напугать их самих. Должно быть, они просто решили, что потеряют больше, чем получат, если кинуться на взрослого человека, а не в самом деле приняли ее за свою. Свою, которая сильнее.
Когда они жили на побережье, Варю часто оставляли у бабушки. Родители работали, и пенсионерка была рада скрасить однообразные будни общением с внучкой. А еще у нее был пёс по имени Рекс.
Пятилетней Варе казалось, что собака была просто огромной, размером с медведя, но очень ласковой и любящей бегать за мячиком. У Рекса была длинная черная шерсть, которую бабушка вычесывала и вязала носки перед телевизором, пока пёс спал в ее ногах. Он был таким же стариком, как и его хозяйка, но все же находил силы нянчиться с Варей с самого ее рождения.
Но однажды этот ласковый, добродушный пёс, похожий на плюшевого медведя, вгрызся бабушке в лодыжку и стал рвать мышцы и сухожилия.
Это случилось на площадке рядом с бабушкиным домом, куда они выходили каждый вечер. Пенсионерка прогуливалась с собакой и общалась с соседками, Варя лепила что-то в песочнице. Им уже нужно было возвращаться, и бабушка ее подгоняла:
– Варюша, скорее, а-то уйдем без тебя!
Варя собрала ведёрко и совок, всучила кукле, которую возила в коляске, и поехала к бабушке. Она ждала на лавке, а Рекс, утомленный жарой, лежал на асфальте, высунув язык, и громко дышал.
Все произошло так быстро, что Варя не успела и сообразить. Челюсти сомкнулись на бабушкиной ноге, и хруст оглушил всю площадку, а следующие потерялись среди криков. Рекс грыз ногу, как грыз мясо на костях во время завтрака, обеда и ужина, только теперь это была нога бабушки, его любимой хозяйки. Вся морда сразу же перепачкалась кровью, а стопа безвольно повисла на оставшихся мышцах, с которыми Рекс спешил разобраться.
Он отгрызал ее от бабушки.
Варю сразу кто-то оттащил и понес прочь, закрывая глаза – как выяснилось позже, соседка, с которой бабушка хорошо общалась. Детей сразу позабирали, стараясь скрыть от их психики ужасную картину. Один из соседей собирался на охоту, и только это и спасло бабушку. В тело Рекса разрядили обойму, и только тогда он разжал челюсти.
На реабилитацию ушло много времени, ногу пришлось собирать из мелких осколков. Только перенеся несколько операций, бабушка смогла сама передвигаться с тростью. Страшная картина стояла перед глазами у Вари, а она сама словно забыла весь ужас.
– Он у меня такой хороший был, жаль, до зимы не дожил. Он так любил бегать по снегу, – причитала бабушка, вытирая намокшие глаза носовым платком.
А Варя не могла понять, как можно жалеть о смерти настоящего убийцы.
Мама потом консультировалась с ветеринаром насчет поведения Рекса. Он заявил, что бывают разные причины внезапной агрессии, но, вероятнее всего, у пожилой собаки развился «синдром ярости», причиной которому были неврологические заболевания.
Но это нисколько не успокоило тогда.
В ее родном городе бродячих псов не было, зато многих заводили их как питомцев. И каждый раз видя, как даже самая маленькая псина идёт мимо на поводке, Варя сжимала в кармане вилку, украденную с кухни после произошедшего. Она знала: ни поводок, ни намордник могут не спасти. Зато если ударить зубцами в глаз, обезумевший пёс сразу придет в себя.
Она носила ее с двенадцати, повзрослев купила складной нож, но он ей ни разу не пригодился. Словно таких, как Рекс, больше не было. И Варя начала забывать, что нужно иметь оружие при себе. По возвращению домой она обязана отыскать нож среди вещей и вернуть на законное место в кармане.
Немного отдышавшись, Варя снова схватила Славу за руку – даже чуть крепче, чем следовало – и они двинулись к школе.
Ее нельзя было ни с чем спутать: прямое двухэтажное здание с длинными окнами и массивным крыльцом, за невысоким забором из проволоки, оно было освещено лучше остальных домов, будто находясь под софитами. К нему стягивались такие же, как Слава, школьники, с тяжёлыми рюкзаками, мешками со сменкой и в ярких шапках. Все, что их отличало от брата – возраст и угрюмость. Варя не увидела ни одного школьника, который бы был этим февральским утром в хорошем расположении духа.
И их настрой был Варе ближе, чем Славин. Этих ребят она понимала. А как был устроен мозг брата, так и оставалось для нее загадкой.
Он был обычным семилетним мальчиком, не любил заниматься английским и обожал Бравл Старс. Да, ему нельзя было жирное и сладкое, из-за чего мама сама делала домашнюю нежирную колбасу, варила плавленый сыр и покупала полезные батончики, но в остальном он ничем не отличался от сверстников.
Кроме красной карточки. И гарантии смерти максимум через пять лет.
Едва калитка осталась за их спинами, Слава вырвал руку и побежал первым по ступеням. Варя не стала его догонять – если такой самостоятельный, пусть бежит.
Тяжёлая дверь распахнулась, пропуская новоприбывших в обитель знаний. Глаза жгло от холодного света, пахло тушеной капустой, а над головой жужжали лампы. Варя словно оказалась в уменьшенной версии собственной школы: плитка цвета грязного асфальта, ряды с крючками для курток, направо кабинеты, налево столовая и спортзал. Она застыла на пороге, пропуская несущуюся компанию младших, и в этот момент за спиной раздалось:
– Предъявите пропуск, пожалуйста.
Варя обернулась, замечая сидящего за стеклом пожилого мужчину в форме охранника. Он смотрел исподлобья, явно недовольный ее появлением.
– Здравствуйте, – кивнула Варя, будто с ней кто-то поздоровался. – Мой брат сегодня пришел впервые, мы только перевелись в эту школу. Мне нужно поговорить с классным руководителем.
– Фамилия.
Она нахмурилась, сбитая с толку. Но, чтобы не показаться глупой, выдала заученное:
– Дыбенко. Елена Федоровна. Первый “А”.
Охранник тяжело вздохнул.
– Ваши фамилия, имя и отчество. И паспорт.
Теперь растерянность сменилась лёгким испугом: Варя похлопала себя по карманам куртки и осознала, что документы вовсе не брала. В прошлой школе ее запомнили за месяц, и с тех пор она не утруждала себя ноской паспорта. Должно быть, весь ужас ситуации сразу же отразился на ее и так не самом приятном лице, опухшем и с красными глазами от недосыпа.
– Ну, хоть права у вас есть? – смягчился охранник, поднимаясь по ту сторону окна.
Варя задумалась, но пальцы сразу же нащупали шершавую обложку, и решение нашлось само собой.
– Студенческий! У меня есть студенческий. Карасева Варвара Алексеевна.
Он сразу же был съеден тонированным окошком, и минута ожидания показалась Варе вечной. Наконец студенческий снова появился на блюдце, а охранник удивлённо взглянул на нее через прямоугольник:
– Университет в тысячах километров отсюда?
– Я на дистанционном, – бросила она на прощание, быстро пересекая коридор в поисках Славы.
– Ну, вас и занесло!
Он нашелся около гардероба. Стоял, переминаясь с ноги на ногу и крутил в руках пакет со сменкой. Его растерянный взгляд бегал по табличкам с классами, а лицо под шарфом покраснело и покрылось испариной – в здании было довольно тепло, а Варя порядком задержалась у охранника.
– Хорошо, что мама снова устроила тебя в первый “А”, да? Запоминать заново не придется, – как бы невзначай произнесла она, присаживаясь рядом и заглядывая ему в лицо.
Нарастающая паника растаяла вместе со снежинками в ворсе шарфа, и Слава быстро закивал, улыбаясь. Варя потянулась, чтобы снять с него шапку, но тот отпрянул.
– Сам?
– Сам.
Когда брат пропал под навесом курток, Варя оглянулась, замечая столпившихся детей в углу. Видя, что она смотрит на них, те сразу отвернулись и убежали за угол. Должно быть, именно они были катализатором внезапной самостоятельности Славы. Потому что матери он позволял себе сопли платочком вытирать, не то, что переодевать.
Висевшие на стене часы показывали почти половину девятого.
– Поторопить, Слав. Урок скоро начнется, – напомнила Варя, и шорох курток за спиной стал интенсивнее.
– Вы привели Карасева Вячеслава?
Она обернулась, замечая из неоткуда выросшую рядом девушку. Она была столь же молода, как и Варя, и больше походила на старшеклассницу, но клетчатая юбка в пол и платок на плечах явно намекали на принадлежность к педагогическому составу. Темные волосы были собраны в строгую прическу на затылке, а румяные после мороза щеки занимали половину лица, чем делали его очаровательным, как, впрочем, и открытые светлые глаза.
– Я Елена Федоровна, классный руководитель Славы, – представилась она, протягивая руку и чуть приседая, будто в подобии реверанса.
Варя даже застыла от удивления, но все же пожала тонкую ладонь с выступающими синими прожилками на запястье.
– Варвара. Мне нужно обсудить с вами кое-что насчет Славы.
На лице учительницы сразу появилось участливое выражение с примесью сожаления, отчего Варю передернуло. Она успела насмотреться на таких участливых и сожалеющих, чьи слова лишь лицемерие, о котором они забудут сразу же, как потеряют ее семью из виду.
– Да-да, меня предупредили, что мальчик особенный, – закивала она, выпячивая губы, будто сама сейчас заплачет.
Но не заплачет. Ей абсолютно плевать, и этих равнодушных стеклянных глаз Варя видела достаточно, чтобы научиться осаживать таких непрошеных плакальщиц.
– Мой Слава такой же парень, как и остальные ваши дети, – сквозь зубы прошипела Варя, и это было так неожиданно для учительницы, что она отшатнулась, закутываясь в платок, словно он мог послужить доспехами. – И не вздумайте создать перед ними впечатление, будто он какой-то другой. Вы меня поняли, Елена Федоровна?
– Да-да, конечно. Я не хотела обижать вас или вашего сына, просто…
– Брата. Слава мой брат.
– Ой!
Щеки учительницы вспыхнули, как огни на ёлке, и вот ладони уже пытались спрятать их от свидетелей. Варе даже стало немного ее жаль, похоже, она только закончила учебу, и еще не была закалена учениками и их сумасбродными родителями, раз так переживала из-за мелочей.
– Не беспокойтесь, все в порядке, – отмахнулась Варя, позволяя себе сочувствующие сжать ладонь Елены. – Просто я хотела сказать, что Слава умный и самостоятельный, и сам знает, что ему можно, а что – нет. На случай, если понадобится наша помощь, у него в кармане есть красная карточка.
Варя достала из своего кармана картонный прямоугольник, что наглядно продемонстрировать то, о чем говорит.
– Если Слава его покажет, пожалуйста, позвоните мне, и я сразу прибегу. Запишите мой номер на такой случай.
– А такое может произойти? – удивилась Елена Федоровна, снова пытаясь спрятаться в небольшом платке, едва встречающемся концами на талии. – Поймите меня правильно, у нас не специализированное учреждение, и никто понятия не имеет, что делать в случае…
Варя втянула носом воздух, чувствуя, как жалость к учительнице испаряется. Ей просто не хочется брать на себя любую, даже крохотную ответственность, хотя она и состоит в одном звонке.
– Я уже сказала, что и в каком случае делать. Во всем остальном Слава никак не отличается от других. Я… – уже настроившись идти до конца, Варя замолкла, перебитая предупредительным звонком, что заставил стены школы загудеть. Когда коридоры опустели, погрузившись в тишину, она добавила: – Запишите номер. Пожалуйста.
– Я готов!
Из-за курток появилось румяное лицо Славы, смущённо поправляющего лямку рюкзака. При виде учительницы он замолчал, оставаясь на месте, в то время как Елена Федоровна будто от одного взгляда напиталась силой и расцвела, присаживаясь, чтобы раскрыть объятья для ученика.
– Привет! Ты Слава? Меня зовут Елена Федоровна, теперь мы будет познавать этот мир вместе, – улыбнулась она, протягивая ему руку, чтобы тот смущённо ее пожал. – Хочешь познакомиться с остальными ребятами?
Слава медленно кивнул. Он всегда замолкал при посторонних, так что казалось, будто его вовсе не научили разговаривать. Но учительница была явно готова к такой реакции, поэтому делала вид, что все так и должно быть.
– Тогда мы прямо сейчас пойдем в класс, остальные уже заждались, – продолжила она, и Слава все же взял ее за руку.
Прежде чем они вместе двинулись в сторону кабинетов, Варя успела незаметно для Славы вложить в руку Елены Федоровны листок с номером. Она таскала его в кармане все время, будто сама была больна, а не брат. Стоило надеть на него браслет с контактами, но он так брыкался при любых попытках, что они с матерью потеряли надежду. Елена Федоровна кивнула, улыбаясь сразу и Варе, и Славе.
– Все будет хорошо, не переживайте, – говорила эта улыбка.
Но Варю все равно не отпускало чувство тревоги. С самого их приезда в этот поселок.
Глава 2. Ворота на лес – к беде
Когда Варя вернулась, дом уже опустел. Отец отправился на работу, а мать наверняка оформлять документы – до начала учебы она не успела разобраться с поликлиникой и, скорее всего, убежала именно по делам бюрократическим.
Варя же, ещё на пороге скинув куртку и унты, двинулась на кухню. Благодаря прогулке организм немного проснулся, и пустой желудок угрожал, что начнет есть сам себя. Она проигнорировала кастрюлю с супом, сразу нащупывая палку колбасы и доставая её на стол. В хлебнице оказалась последняя корочка, и про себя Варя отметила, что нужно зайти в магазин, когда пойдет забирать Славу.
Позавтракав горячим сладким чаем и бутербродом с колбасой, она завела будильник и уронила голову на подушку, почти сразу засыпая.
Варе снилось море. Родная сердцу галька под резиновой подошвой и шелест волн. Она сидела на берегу, вдыхала соленый воздух и наблюдала за чайками, раз за разом ныряющими за добычей в воду. Вокруг не было ни одной человеческой души, только Варя и море.
А потом оно вдруг начало замерзать.
Сначала Варе показалось, что это пластиковый мусор качается на волнах, но он стал разрастаться, превращая танцующую воду в мертвый лёд. Варя вскочила, чувствуя, как холод обжигает лодыжки и плечи, и побежала к воде, но та уже полностью обледенела.
И дна под этим льдом не было видно.
Словно в том месте, где раньше начиналась вода, сейчас был обрыв на огромную глубину, и галька прекращалась, а за водяным стеклом виднелась только темнота. Такая же черная и холодная, как северная ночь.
А следом раздался хлопок.
Ветка дерева со всей силы ударила в окно, разбивая его, и стоящая на льду Варя провалилась вниз, не успев даже закричать прежде, чем мрак заволок все вокруг.
Она подскочила на кровати, испуганно оглядываясь. В комнате посветлело, но в углах все равно сохранялись комки полумрака, а простынь, которую Варя сжимала пальцами до вцепившихся в ладони ногтей, оказалась влажной. Похоже, от кошмара её бросило в жар.
На экране телефона значилось, что до будильника осталось всего семь минут. Лечь снова она не могла, наоборот, Варю продолжало трясти, а сердце в груди никак не могло замедлить ритм. Она спустилась с кровати, оставляя белье смятым и наполовину сползшим на пол, и побрела вниз, в сторону кухни. Ей срочно нужно было попить – во рту пересохло, и горло саднило, будто Варя долго кричала, сорвав голос.
Мама успела вернуться и сидела за столом, разложив вокруг себя веер документов. Силуэт ее был сгорблен, тело напряжено, а брови сведены в попытке лучше понять то, над чем она ломала голову. У нее, ещё совершенно не старой женщины, залегла вертикальная морщинка между бровями.
– Как дела? – мимолётно спросила Варя, проходя мимо матери к гарнитуру, на котором стоял кувшин с водой.
Пить хотелось нестерпимо, и целый стакан она осушила залпом.
– Здесь есть только один педиатр, и тот принимает раз в тысячу лет, – устало вздохнула мама, поднимая на Варю взгляд. – Что это с тобой? Не заболела?
Варя попыталась увернуться, но мать все равно дотронулась губами до влажного лба и заключила:
– Температуры вроде нет. Ты как себя чувствуешь?
Она выглядела обеспокоенной, и Варе стало стыдно за утренний скандал. Как не пыталась заглушить в себе детскую ревность, что родители целиком посвящены Славе, а о ней забыли ровно в тот день, когда ему поставили диагноз, а все же не могла.
Варя была слишком взрослая, чтобы позволять себе подобное. А Слава слишком маленьким, чтобы она воспринимала его как брата, а не ребенка.
– Перетопили, в спальнях дышать нечем, – выкрутилась Варя, пожимая плечами.
– Скажи отцу, пусть убавит отопление. Зря мы, что ли, датчики в каждую комнату покупали.
Поняв, что жизни и здоровью дочери ничего не угрожает, мама вернулась за стол и продолжила задумчиво перебирать бумаги. Лишь когда Варя собралась уходить, она бросила ей в спину:
– Кушать не хочешь?
– Я со Славой поем, – мгновенно отозвалась она.
Днем поселок выглядел намного гостеприимнее, чем во время темноты. Светлые дома на ножках были покрыты снежной вуалью со стороны ветра, а снег переливался на солнце сверкающими камнями, поэтому Варя щурилась и жалела, что не взяла горнолыжные очки с тонировкой. Бродячих собак она по дороге не встретила, как, впрочем, и других животных, хотя нож все же отыскала и предусмотрительно бросила в карман куртки. Людей было не так много, в основном все крутились около домов, чтобы в любой момент можно было скрыться от мороза.
Для Вари большой диковинкой стали дома на высоких сваях, поднимающими его над землей. Мама объяснила, что так строят, чтобы обеспечить естественную вентиляцию и грунт оставался монолитным и более-менее устойчивым. Для нее, выросшей в месте, где не каждую зиму можно увидеть снег, это стало большим открытием.
Как и цены.
Здесь не было привычных сетевых супермаркетов, только небольшие магазинчики с прилавками, где под стеклом лежали жвачки с шоколадками, а на полках мука и печенье. Варе нужен был хлеб, всего лишь буханка белого. И она набрала мелочью в кармане несколько десяток, уверенно заявляя продавщице о желании купить одну булку, но едва сдержала потрясения от прозвучавшего:
– Сто девять.
Варя захлопала глазами, переводя взгляд с мелочи в своей руке на хлеб, продавщицу и обратно. Что-то здесь явно не сходилось.
Женщина быстро поняла и сочувственно спросила:
– Не хватает?
– Я… – только и смогла выдать Варя, наконец, приходя в себя. – Я как-то не рассчитала. Извините.
Она уже собиралась уходить, чтобы не вызвать лишнего недовольства, как вдруг продавщица тепло улыбнулась ей.
– Это ты, что ли, у краевой живёшь? Неделю назад переехали? – Варя быстро закивала, и женщина отобрала у нее мелочь, пересчитывая в ладони. – Это понятно, к нашим ценам не слишком готовы, обычно. Я сама с Ярославля, приехала сюда с мужем, да так и остались. Тридцать лет, считай.
– Вам больше сорока? – удивилась Варя, больше намереваясь сделать комплимент, чем в действительности поражаясь услышанному.
И это сработало: женщина порозовела, выпрямила спину и поправила свитер, который и так хорошо сидел.
– Скажешь тоже, не больше сорока, – вторила она, засыпая мелочь в кассу. – Забирай хлеб, не отнимай мое время.
– Но там же не хватает…
– Потом занесешь, – отмахнулась продавщица, снова усаживаясь на стул за прилавком. – Иди-иди, не стой.
Варя, теперь и вправду удивлённая, схватила хлеб и быстро выбежала на улицу, не дожидаясь, пока добрая женщина передумает.
– Спасибо! – раздалось на прощание прежде, чем дверь разделила их.
И только теперь Варя поняла свою ошибку. На улице стоял крепкий мороз, и ещё теплая буханка имела риск превратиться в ледяной кирпич раньше, чем попадет домой. А размороженный хлеб это совершенно другой вкус, совсем не такой, который любила Варя.
Решение пришло быстро: она чуть расстегнула куртку, ощущая, как под нее ползет холод, и сунула буханку за пазуху, быстро застегивая обратно. Когда-то именно так отец носил Варину обувь, чтобы она не остывала перед занятиями, и не приходилось потом греть ее собственными ногами, и не дай бог заболеть из-за этого.
От мимолетного воспоминания внутри стало так тепло, что запущенный холод мгновенно исчез. Казалось, все это случилось в прошлой жизни. Не с Варей.
До школы от магазина было рукой подать. Впрочем, в этом поселке до всего было рукой подать, и этот факт Варе нравился: не приходилось коченеть от холода, добираясь до другого конца за Славой и потом обратно.
Подходя к школе, Варя увидела на крыльце столпившуюся компанию школьников, и без труда различила родной ярко-оранжевый шарф. Слава же ее не замечал, увлеченно рассказывая что-то мальчику в очках. Варя уже хотела позвать его, но резко передумала, решив, что не хочет портить этот момент. Ей казалось, что мальчику вроде Славы будет стыдно, что его водит в школу сестра, когда он сам может добраться. Но проблема была в том, что оставлять его одного было просто опасно.
Так дети замахали руками и медленно разбрелись в разные стороны, а Слава остался стоять, не шевелясь. Даже мешок со сменкой бессильно лежал на полу, и он не пытался его поднять.
– Слава! – крикнула Варя, бросаясь в его сторону.
Слава умел ходить, бегать и прыгать, отлично различал речь и мог сам говорить, а ещё хорошо писал диктанты. До тех пор, пока в мозгу что-то не перемыкало, и он застывал посреди комнаты, плача от бессилия, что не может передвинуть ногу.
Мозг поврежден. Здоровые клетки могут взять часть функций на себя, но, скорее всего, медленно и они начнут отмирать.
Через несколько лет Слава должен был умереть, если раньше не попадет под машину, перевернет на себя кипяток или упадет с лестницы, свернув шею.
Это сказали врачи родителям, когда Славе было полтора. В декабре ему исполнилось семь, и он все ещё не лежачий, без ИВЛ и даже сам ходит и учиться в школе. И у него есть все шансы прожить дольше, пока мозг позволяет.
– Слава! Ты меня слышишь?
У него почти не было проявлений болезни, влияющих на восприятие: да, иногда Слава не мог выбрать между вилкой и ложкой, или терял смысл сказанного, не улавливая некоторые звуки, но тогда он доставал красную карточку, и ему с радостью помогали, не делая из ребенка инвалида. Не создавая гнетущей атмосферы и жизни в ожидании конца.
Но не в том случае, когда он не мог подчинить себе даже одного пальца, не то, что целую руку.
На протяжении двух лет после постановки диагноза Варя каждую ночь вставала в уборную и слышала, как мама тихо плачет на кухне, а папа ее успокаивает. Потом, видя, что Слава мало чем отличается от сверстников в саду, она немного успокоилась.
Но все ещё смотрела на Славу, как на ходячий труп.
Варя присела напротив брата, заглядывая ему в глаза: ясные, все понимает, не закатились. Судорог тоже нет.
– Скажешь что-нибудь?
Слава не двигался, однако обычно во время приступов мог говорить. Хотя и с большим трудом, но именно речь помогала ему расшевелить остальное тело.
– Д-д-дима, м-м-ен-н-я…
– Что?
Варя не станет ему помогать и угадывать. Он такой же мальчик, как и остальные семилетки, а в таком возрасте не помогают разговаривать. Варя была уверена, что чем меньше она заостряет внимание на особенностях Славы, тем менее больным он себя чувствует. Да, ему сложнее дается эта жизнь, но бегать за ним вечно никто не сможет. Ему нужно учиться, чтобы не отличаться от остальных. Уметь справляться с самим собой самостоятельно.
– П-осадили, или, или да…
– Куда вас посадили?
– З-за парту, одну, двое, да.
Иногда в такие моменты заплетался и язык, а из-за рта непроизвольно вылетали неподходящие слова. Но именно речь запускала тело, и Слава должен был говорить как можно больше.
Варя кивнула.
– Вы подружились с этим Димой? Чем он увлекается, какие игры любит? – как ни в чем не бывало, спрашивала она, не обращая внимание на капающие слезы брата.
Это нормальная реакция. Ему тяжело, поэтому и плачет. Не стоит зацикливаться на этом.
– Брат, давал, стер, растр…
– Бравл Старс? Так у вас уже есть общий интерес, получается?
Вместо ответа Слава едва заметно кивнул и шмыгнул сопливым носом. Варя достала из кармана бумажный платок и протянула ему.
– Вытри.
Глаза его округлились и намокли ещё сильнее. Варя видела, как быстро капли замерзают на его щеках, и произнесла настойчивее.
– Вытирай. Ты же не хочешь, чтобы все увидели, как ты плачешь, правда?
Слава задрожал. Не понятно, от холода, рыданий или судорог, но не упал, а это можно было считать победой. Варя держала платок на уровне его груди, и чтобы забрать его, потребовалось бы поднять руку. Потребовалось перебороть себя и собственный мозг. Показать, кто здесь хозяин.
Во время каждого приступа Варя задумывалась, как же люди на самом деле не ценят послушное тело и мозг, дающий нужные команды. Как забывают, сколько процессов должно пройти в организме, чтобы ты просто поднял руку. И как в самом деле ужасно, когда на одном из них случаются сбои.
При взгляде на Славу казалось, что каждый сантиметр поднятой руки доставляет ему невыносимую боль. Врач говорил, что это не так: да, тяжело вернуть управление и нужно много усилий, но это нисколько не больно.
Совершенно не больно.
Однако глядя на брата Варе самой хотелось разрыдаться прямо здесь, на крыльце школы. Сесть рядом, обнять его что есть сил и плакать вместе от обиды и несправедливости этого мира. Но эту роль взяла на себя мама, а Варе нужно было поставить Славу на ноги. Насколько это возможно.
Скрюченные пальцы подхватили платок, не в силах сжать его, и попытались донести до лица, однако он выпал, разложившись на белое покрывало под ногами.
– Поднимай.
Слава быстро замотал головой, завывая от новой волны слез. Но Варя была непреклонна: уронил, значит поднимай. И никаких поблажек быть не может, как и во взрослом мире их никогда не будет.
– Слава…
Варя не понимала, сколько они простояли там, на крыльце школы. Все ученики уже разошлись, и даже на улице был слышен звонок на следующий урок. Она сидела рядом и терпеливо ждала, пока Слава снова возьмёт тело под контроль. Сначала он расправил ладонь, потом медленно, на несгибаемых ногах упал на снег, подбирая платок. Слез больше не было, только злость в блестящих, ясных глазах, от которой у Вари ныло сердце едва ли не больше, чем от слез.
Злость и есть двигатель, благодаря которому добиваются успеха. Уныние же лишь закапывает глубже. Слава должен злиться, чтобы, наконец, выздороветь.
Когда ему удалось поднять платок, Варя сразу же его забрала – тот промок и испачкался, рухнув в место, по которому потопталось немало школьников за сегодня. Она выбросила его в ближайшую урну, а льдинки на лице брата убрала новым, поглаживая по щекам.
– Молодец, – похвалила Варя, чмокая его в шапку на лбу и поднимаясь, чтобы протянуть ему руку: – Пойдем домой?
Слава часто задышал, сжимая челюсти. Даже такое лёгкое движение, как встать для него было непосильным трудом. Он злился. И испепелял при этом Варю, словно она была виновата в его болезни. Но виновных, к сожалению, было не найти.
Просто так распорядилась судьба. И никто не мог этого предугадать.
Поднявшись, Слава проигнорировал ее руку и сам двинулся в сторону калитки.
Только теперь Варя ощутила, как сильно замёрзла.
Сколько она не пыталась разговорить брата, за всю дорогу Слава не проронил ни слова. Когда они переступили ворота, Варя задержалась, чтобы их закрыть, а Слава влетел в дом, не дожидаясь ее.
Ничего, пообижается и перестанет.
Замок замёрз и никак не хотел проворачивать ключ, поэтому это заняло чуть больше времени, чем Варя ожидала. Она не заметила, как из калитки напротив показалась женщина в шубе и цветастом платке, приветливо машущая рукой.
– Привет, соседи! – добродушно воскликнула она, и только теперь Варя обратила на нее внимание. – Видела ваши машины неделю назад, а потом как в воду канули, не познакомились, ничего.
– Здравствуйте, – только и выдала растерянная Варя, совершенно не умеющая выстраивать отношения с взрослыми людьми – ей казалось, что любое ее слово может опозорить родителей, а этого не хотелось. Со сверстниками было проще. – Обустраивались, вот и не выходили.
Женщина приблизилась, протягивая руку.
– Меня зовут Ирина. Живу здесь уже… ох, припомнить бы… Мы с дочерью обитаем напротив вас.
– Варя, – кивнула она, неловко отвечая рукопожатием. – Я живу с братом Славой и родителями. Папа на работе, а с мамой вы можете прямо сейчас познакомиться.
– Ох, очень бы хотелось, но в другой раз. Я сильно тороплюсь, – стала оправдываться Ирина, в самом деле, засуетившись. – Но вы приходите на чай с брусничным вареньем! Я почти всегда дома, это дочь у меня работает, а я пенсионерка.
Она быстро попрощалась и уже двинулась прочь по дороге, как застыла, медленно поворачиваясь. От гостеприимности не осталось и следа – взгляд ее стал затравленным и испуганным.
– Если вы купили такой дом, то, должно быть, не бедствуйте. Совет вам, от местного: переставьте ворота от севера на юг, ради Бога. Нечего двери на лес распахивать.
Варя нахмурилась, сдерживая возмущение. Чего-чего, а лезть в их устройство быта этой женщине точно не стоило.
– А какая разница, Ирина?
Почувствовав в голосе упрек, она вздохнула и пожала плечами:
– Не настаиваю. Ваш предшественник тоже самый умный был, а потом детей не досчитался. Но дело ваше, конечно.
Ирина исчезла так быстро, что Варя даже не успела переспросить, что та имеет в виду. Она передернула плечами, сбрасывая с себя оцепенение, какое бывает при легком испуге. Не повезло же им поселиться напротив сумасшедшей! Пропадай здесь дети в действительности, родители никогда бы не привезли их со Славой сюда.
Никогда, так?
Закрывая за собой дверь, Варя все ещё прокручивала слова соседки. Но стоило повесить куртку, как испуганный голос мамы сбил все переживания:
– Слава, ты что, снова упал? У тебя снова был приступ, да? Вот я дура, что согласилась на обычную школу, нужно было переводить тебя на домашнее…
Она едва не плакала, пока Слава поедал выданный бублик и мотал ногами, мешая матери снимать унты. Ему уже было достаточно хорошо, чтобы наслаждаться мамиными слезами.
– Все с ним нормально! – закричала Варя, за шиворот поднимая его с обувной полки и ставя на ноги. – И он сам может снять, эти чёртовы, унты!
– Ты! – воскликнула в ответ мать. – Тебя я послушала, и отправила его в школу, где никто не сможет помочь, если снова будет приступ! Врач предупреждал, что эмоциональные потрясения могут спровоцировать новые проблемы, но нет, ты же самая умная!
Варю уже давно было не пробить криками. Она встала, скрещивая руки на груди и загораживая брата, готовая защищаться.
– Слава. Нормальный. Пацан. Он понравился учительнице, в первый же день подружился с соседом по парте. И прости, мам, но ты не имеешь права лишать его общения и социализации из-за своих страхов.
– Общение не может быть важнее жизни, – неожиданно тихо, но четко проговорила мама, вытирая щеки.
– Какая же это жизнь, мам? Здесь, в четырех стенах?
– Но ты же живёшь так двадцать лет, и выходить на улицу не хочешь.
Варя вздохнула, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать вслед за матерью. Не родись Слава, ее жизнь бы сложилась совсем иначе, чем бесконечный декрет в четырех стенах, а в роли ребенка – больной брат.
– Больше Слава в школу не пойдет. Я все сказала.
И Варе было нечего ей противопоставить.
Мать ушла на кухню – котлеты могли подгореть, пока они ругались – и оставила их наедине.
Слава тем временем спокойно дожевал бублик, сбросил обувь и уже собирался идти к себе, когда Варя зло бросила ему в спину:
– Доволен, ябеда?
Она знала, что обиднее слова для детей не бывает, и смело его использовала. К тому же, по-другому назвать его стукачество было нельзя.
Губы Славы затряслись от обиды, и он дрожащим голосом воскликнул:
– Я не ябеда!
– Ещё какая ябеда, – покачала головой Варя, проходя мимо него, словно мимо пустого места. – Никто не захочет дружить с ябедой. Хотя, с тобой и так никто не будет дружить. Ты же больше не выйдешь из этого дома, а здесь только мама, папа и я.
Варя ушла наверх и заперлась в комнате, так что не могла слышать, закатил Слава истерику или нет. Она не хотела так грубо обращаться сним, но чувствовала, что иначе он не поймет. Конечно, сейчас ему хорошо дома, где мама готовит его любимую еду, убирает игрушки и не даёт даже обувь надеть самостоятельно, папа читает сказки и катает на машине, а сестра делает с ним уроки. А там, за воротами, враждебно настроенный мир, где нужно добиваться своего места в толпе. Это сложно. Так сложно, что сама Варя когда-то не смогла этого сделать.
Но Слава сильнее ее. И должен прожить более счастливую жизнь, чем она. Все остальное можно воспринимать как тренировки, учение, после которого в бою будет легче. А если Слава пропустит школу, то как потом будет выстраивать отношения с людьми?
Для Вари это было как дважды два, но ни матери, ни Славе она не могла объяснить своих мыслей. Папа, кажется, все понимал, но для него спокойствие в семье сейчас было важнее, чем то, к чему эта семья придет в будущем.
– Иди обедать! – донесся мамин голос с первого этажа.
Так было всегда. Они скандалили, обижались друг на друга, но потом мама звала к столу, и все сразу же забывалось.
Только ни Варя, ни мать уступать не собирались, потому мир был лишь временным.
***
Последняя пара у Вари заканчивалась в половине второго ночи, и было это “Административно-правовое регулирование сферы медиакоммуникаций”. На экзамене преподаватель первым вопросом всегда спрашивал название предмета и собственное ФИО, поэтому эту информацию держали на обороте тетрадей и зубрили перед входом в аудиторию, чтобы на выходе снова забыть.
Когда Варя вышла на дистанционное обучение, преподаватель изменился, как и его принципы. Она могла сидеть с выключенной камерой и микрофоном, и ему было все равно. Не исключено, что если бы Варя не явилась на лекцию, реакция у преподавателя все равно осталась на нуле.
Она выключала все, что могло ее выдать, ставила запись и занималась своими делами: готовилась к практическим занятиям, делала лабораторные или вовсе пила чай с диетическим печеньем, которое мама выпекала для Славы, макая его в сгущёнку под ролики ютуб.
Когда все долги были закрыты, а до конца пары оставалась ещё половина, Варя решила сходить на кухню с разведкой – ужин давно провалился, и хотелось хоть чем-то заглушить голод.
Она сняла с головы наушники, собираясь красться по деревянной скрипучей лестнице, стараясь не разбудить весь дом, когда заметила стоящего у порога Славу.
Варя едва не вскрикнула от испуга, увидев черный силуэт у двери, и почувствовала, как сердце рухнуло в пятки. Благо, это был всего лишь ее младший брат.
– Ты чего здесь стоишь? Тебе спать давно пора, – агрессивно зашептала Варя, подскакивая к нему и присаживаясь, чтобы их глаза были на одном уровне. – Ну, ты меня и напугал!
– Прости, – едва слышно попросил Слава, шмыгая носом.
Его освещал лишь свет ночника, который Варя включала, чтобы видеть конспекты, а в остальном предпочитала сидеть в темноте. Но даже тусклого света хватило, чтобы она поняла: с братом что-то не так.
Бледный и холодный, он жевал губы, будто не решаясь сказать что-то, давно его беспокоящее. Варя схватила ладони, но те оказались до того ледяными, что ее охватило ещё большее беспокойство.
– Ты что, выходил на улицу? Ночью? Тебе не говорили, что так делать нельзя? – От стресса всегда плавная и немного заторможенная Варя начинала тараторить так, что даже семья не всегда разбирала слова. – Слава, иди скорее под одеяло, я сейчас принесу чай!
– Варь.
Она замерла, ощутив, как маленькие руки сжимают ее ладонь. Взгляд Славы был как никогда взрослым, без наивного блеска и детской жизнерадостности, и Варе от осознания этого сделалось ещё страшнее.
– Можно я у тебя посплю сегодня?
Быстро закивав, она даже не стала предполагать, чем его вдруг не устроила комната, которую он сам и выбрал. Эта просьба была до того пустяковой для страха, обуревавшего Варю, что она без вопросов согласилась.
– Почему ты такой холодный?
– Там, в окне.
Слава указал пальцем за спину, намекая на свою комнату. Варя нахмурилась, предполагая:
– Ты открыл окно?
Он замотал головой в знак протеста. Ничего из сказанного она не поняла, однако решила все же узнать, в чем дело.
– Залезай под одеяло, я посмотрю, что там.
– Там лес, – могильным голосом сообщил Слава, снова сжимая ее руку. – Не ходи. Там лес.
– Но ты же любил лес, – улыбнулась Варя, приобнимая его за плечи. – Помнишь, как мы за грибами ходили в гостях у тети Лиды под Самарой? И как ездили на лесное озеро? Тебе так понравился вид, что ты даже комнату выбрал со стороны леса. Что случилось, Слав? Тебе приснился кошмар?
Но брат молчал, мотал головой и, кажется, остывал с каждой секундой. Он все никак не сдвигался с места, поэтому ей пришлось взять его на руки и отнесли на кровать, закутывая в одеяло как младенца. Слава лежал безвольной куклой, не сопротивляясь.
Лишь когда Варя направилась к двери, он подскочил и бросился за ней, крича:
– Не надо! Не надо!
– Я просто схожу за чаем, ладно? – самым спокойным голосом сказала Варя, на какой только была способна с грохочущем в груди сердцем. – А ты оставайся здесь, тебя никто не тронет, обещаю.
– Только не ходи туда, – взмолился Слава, едва не плача.
Варе пришлось ещё тысячу раз пообещать одно и то же, чтобы брат, наконец, остался в постели и без криков отпустил ее на кухню. Сделав пару шагов по скрипучей лестнице, чтобы показать, что она, в самом деле, пошла за чаем, Варя свернула в сторону Славиной комнаты.
Квадратная и просторная, она была больше всех остальных в доме, но созданный детскими делами хаос сильно сокращал ее размеры. Варя перешагнула через деталь лего, одиноко лежащую на пороге и жаждущую попасть под ногу, а потом и развязку железной дороги, занимающую почти весь ковер. В угловом комоде лежали ненужные мягкие игрушки, постель была смята, будто кто-то очень долго ее перемешивал, а стол завален школьными учебниками. Когда-то за такой бардак Варя получала ремня и две недели без карманных, однако со Славой все было иначе.
Свет не горел, и она не рискнула его включать: след по полу мог выдать, и брат увидел бы, куда Варя пошла на самом деле. Фонарь, стоящий прямо над его окном, являл очертания предметов, скрывая лишь содержимое углов, и этого было достаточно. Она приблизилась к окну, проверяя, закрыто ли оно, и взглянула на улицу.
Погода была спокойная, и ни одной ветки ветер не мог шелохнуть – с неба падали хлопья, собирая на деревьях и фонаре зимние шубки, а сугробам добавляя массивности. Свет мог добраться только до края леса, а дальше начиналась непроглядная тьма, будто кто-то повесил черную ткань. Дорожка почти засыпанных следов вела к соседскому дому, с хозяйкой которого Варе удалось познакомиться, но из окна Славы была видна только его часть.
Она уже собиралась уходить, так и не заметив ничего странного, когда дым из печки привлек взгляд.
Он не уходил в пасмурное темное небо, нет. Он поднимался на метр, а потом резко спускался до самой земли, исчезая при столкновении со снегом. У Вари был твердый трояк по химии всю школу, хотя и перед выпуском химичка над ней сжалилась, но даже она понимала, что дым должен уходить вверх. Что должно гореть, чтобы он поднимался на метр, а потом резко падал, Варя себе представить не могла.
Присмотревшись, она неожиданно заметила одну деталь: дым не двигался. Когда он поднимается, нельзя увидеть равномерные движения – это всегда клубы разного размера и интенсивности, будто дымоход выплевывает отходы горения.
Варя застыла, с ужасом осознавая – это не дым, а человеческий силуэт.
До того худой, тонкий и прозрачный, что его можно спутать с дымом. Маленькая голова, длинные, почти не сгибающиеся руки, которыми он облепил дымоход, и такие же ноги. Несмотря на это, Варя была не в силах заявить, что это не ее фантазия.
В детстве они с отцом часто рассматривали облака и придумывали, на что они похожи. Бывали и животные, и рыбы, и деревья, и даже машины с людьми. Однако сейчас Варя не могла понять, угадывает она фигуру, в самом деле, или она такая и есть. Или нечто тонкое и полупрозрачное, пришедшее из леса к соседскому дымоходу, действительно похоже на человека.
А ещё не могла сдвинуться с места, будто прикованная взглядом к странному дыму, греющему руки у трубы. Ей стоило идти на кухню и готовить замерзшему брату чай, лежать с ним под одеялом и тихо читать книгу, чтобы он быстрее успокоился и уснул. Однако Варя не могла. И впервые поняла, что значит быть запертым в собственном теле.
Дым, тем временем растер культи и поднял такую же вытянутую голову, оглядываясь. Варя не увидела лица, однако сразу поняла, что он ее заметил. А потом поднял тонкую, не толще водосточной трубы, ногу, и шагнул в сторону Вари.
Все произошло так быстро, что Варя не успела сообразить. В два шага дым оказался перед ней, заслоняя все окно своей полупрозрачной головой и обретая фигуру уже с внутренней стороны стекла, будто проходя сквозь него. По коже поползла ледяная корка, а глаза заслезились от резкого порыва, в то время как дымное существо приближалось все ближе, словно собираясь высосать из сердца все тепло.
И даже тогда Варя, как ни старалась, а пошевелиться не смогла. Следом все погрузилось в абсолютную тьму.
Глава 3. Ребенок-кукла
Первым, что услышала Варя, был приглушенный крик матери:
– Варька! Уже двадцать минут, ты что, еще не встала?
А следом дверь комнаты была распахнута так резко, что ударилась о стену. Тогда Варя подскочила на кровати, жмурясь от яркого света и пытаясь озираться.
– Ты что, все еще спишь? – удивленно произнесла мама, будто это было чем-то настолько из ряда вон, наравне с признанием в убийстве. – У тебя окно открыто? Почему такой дубак?
Варя обернулась в сторону окна, но то было плотно закрыто. При этом она и сама ощущала, что от холода руки сводит судорогой. Встретив свое отражение, Варя с ужасом осознала: нос и уши покраснели, как на морозе, а волосы слиплись и заледенели.
Мама приблизилась к стеклу, проверяя, оттуда ли идет холод, потом прижала ладони к батарее, но сразу же отдернула.
– Огненные, – задумчиво протянула она и перевела взгляд на Варю. – Подъем, и бегом в горячий душ! Еще простуд нам не хватало! Ляжешь сегодня на кухонном диване, пока отец не разберется, в чем дело.
Варя села на кровати, опустив ноги на пол, и схватилась за голову. Пробуждение вышло не из приятных, однако казалось, что голова болела еще до него. Прокручивая в голове вчерашний вечер, она вдруг вспомнила о приходе Славы и вскочила, босиком бросаясь прочь.
– А тапочки!
Крика мамы Варя уже не услышала – бежала в комнату брата, чтобы скорее удостовериться, что с ним все в порядке.
Но детская оказалась пуста и темна, совсем как ночью, когда Варя пришла сюда, так же испугавшись за Славу. Лежащий у порога кусок Лего она не заметила и наступила на острую деталь, но не придала этому значения, приближаясь к окну.
Лес был мертвецки спокоен. А из трубы напротив клубился дым, уходя в темное небо.
– Ну и что ты там увидела? – донесся недовольный голос мамы со спины.
Она прижалась плечом к косяку, недовольно складывая руки на груди. Варя подскочила к ней, на ходу роняя паровоз, и испуганно спросила:
– Где Слава?
Мама скользнула критичный взглядом по ее обеспокоенному лицу и с сомнением прищурилась:
– Завтракает. Ждет, пока ты соизволишь проснуться и отвести его в школу. Стоять, – Варя кинулась к лестнице, но мама перегородила ей путь. – Сначала в душ, потом за стол. Я пока сделаю чаю, иначе вы точно опоздаете.
Варя нахмурилась, наконец, понимая смысл ее слов.
– Какая школа? – удивилась она, бросая вопрос матери в спину. – Ты же хотела его забрать вчера.
С таким же изумлением теперь на Варю смотрела мать.
– Не было такого.
– Но мы же даже поругались вчера из-за этого!
– Варвара, – угрожающе бросила мать, спускаясь по лестнице. – Не нужно делать из меня дуру, ладно? Не будь как твой отец.
Она скрылась внизу, и Варе понадобилось еще время, чтобы уложить все в голове.
Стоя под обжигающей водой, она думала, что точно помнит их вчерашний разговор. И как обидела Славу, назвав его «ябедой», и как мать клялась забрать его со школы. Не могло быть такого, что подобное приснилось или привиделось ей. Не могло.
Если человек из дыма и ночное появление Славы походило на сон, то каждый скандал с матерью так глубоко заседал внутри Вари, что она помнила все до последнего слова.
Слава обнаружился на кухне. Уже одетый в школьные синие брюки и белую рубашку, но все еще не причесанный, с темными кудрями, закрывающими уши и лоб, он гонял ложкой комки манной каши по тарелке и даже не обернулся, когда Варя шагнула на кухню.
– Доброе утро, – как можно воодушевленнее воскликнула Варя, чмокая брата в макушку и присаживаясь на стул напротив.
Слава даже не поднял головы, а от поцелуя попытался увернуться, тряхнув головой. Молчания затягивалось, и волна переживаний снова поднялась в сердце.
– Ты чего такой грустный? Не хочешь в школу? Там же тебя Дима ждет и…
– Ты обещала.
Тихо, но оттого не менее четко и зло произнес он, продолжая не двигаться.
– Что обещала, Слав? – поинтересовалась мама, ставя перед Варей стакан с ароматным чаем и тарелку каши, в центре которой плавился кубик сливочного масла.
– Она знает.
Слава соскочил со стула и, ничего не объясняя стал подниматься вверх по лестнице. Наблюдая за его движениями, Варя осознала: что-то изменилось. Нет летящей походки, есть только тяжелые шаги и сгорбленная спина, словно это не семилетний мальчик идет по лестнице, а старик.
– Что вы опять не поделили? – тяжело вздохнула мама, занимая место рядом и принимаясь доедать со Славиной тарелки. – Неужели нельзя хоть один день провести без скандалов?..
Если сначала Варя хотела объяснить про комнату, хотя и опустив подробности, которые сама не могла объяснить, то теперь передумала. Мама не хотела знать, что случилось между ее детьми. Она причитала в воздух, надавливая на совесть, чтобы конфликт рассосался сам собой. Поэтому Варя лишь пообещала:
– Мы разберемся.
Еще один тяжелый вздох.
– А где папа? Я не спала до двух, а его так и не застала. Он спит сейчас или…
– Ночная смена.
Мама произнесла это так, чтобы никто даже не решился задать еще хоть один вопрос. Но Варя жила с ней слишком долго, чтобы вестись на подобные манипуляции.
– Так он и дневную вчера отпахал, ушел же утром. Папа что, теперь вообще не будет появляться дома?
Звонко отбросив ложку, чем заставляя Варю вздрогнуть, мама с упреком взглянула на нее, будто она только что ее опозорила.
– У тебя есть его номер телефона. Звони и узнавай, где твой папаша пропадает ночами.
Будто услышав ее слова, дверь открылась и послышался топот отбивания от обуви снега.
– Семья! Добытчик дома!
Варя поднялась со стула и вышла в прихожую, краем глаза замечая, что мама даже не шелохнулась.
Отец стоял на пороге, а за ним медленно таяла гора занесенного на подошве снега. Сам он раскраснелся, шапку и куртку облепили белые комки, и Варе подумалось, что он, наверное, попал в настоящую метель. Однако за окном не слышалось ни звука, а как долго он шел, если вьюга уже успела улечься?
– Привет, – улыбнулась Варя, принимая у отца сумку. – А ты чего так долго на работе?
– Да, там с договорами такой бардак, что пришлось засидеться, – отмахнулся он, сбрасывая с себя куртку, и на пол отправилась еще горсть снега.
Мама прошла мимо, даже не взглянув на отца, бросив лишь:
– Двадцать часов договора исправляли, бедные.
И скрылась на втором этаже. Едва это произошло, Варя перевела обеспокоенный взгляд на отца.
– Вы поругались?
Тот построил мину, мол, не заморачивайся, опять мамины тараканы, и отмахнулся. Он ушел переодеваться, а Варя поднялась в комнату Славы.
Он сидел за столом, уже причесанный и с собранным рюкзаком на спинке стула, что-то старательно выводя на бумаге. Он так сильно нажимал на карандаш, что грифель ломался, и ему приходилось раз за разом тянуться в ящик за точилкой.
– Ты злишься на меня за то, что я назвала тебя ябедой?
Слава запыхтел, снова до краев наполняясь обидой, но отрицательно замотал головой.
– Ты не выполнила обещание.
Варя прикусила губу от досады. Ей хотелось надеяться, что все случившееся ночью – дурной сон, но, похоже, он был большей явью, чем все, что с Варей происходило.
– Из-за того, что зашла в твою комнату? – тихо спросила она, чувствуя, как голос подрагивает.
Слава вдруг перестал рисовать. Замер, так что Варя решила, что его снова сковал приступ, но спустя мгновение отбросил от себя карандаш, убрал рисунки в рюкзак, и, прихватив его с собой, отправился прочь, грубо отпихивая сестру с прохода.
– Ты обещала привести меня пораньше. Мы с Димой хотели поиграть перед уроками. А время уже без пятнадцати восемь.
Слава скрылся на лестнице, а Варя не могла поверить, что это в самом деле сказал ее брат. Слова звучали слишком взросло, и их порядок в предложении отбрасывал любые ассоциации с первоклассником.
– Ты идешь? – крикнул Слава, судя по звуку застегивая куртку.
Только тогда Варя отмерла и двинулась одеваться, не в силах избавиться от мысли, что сегодня ночью точно что-то произошло. И она даже вообразить себе не может изменения, которые спровоцировала эта ночь не только в Славе, но и во всей ее семье.
***
Когда они уже подходили к школе, и оставалось только пересечь дорогу, Варя взяла Славу за руку и остановила, присаживаясь на корточки рядом.
Они всегда шли, держась за руку, и только на территории школы Слава ее вырывал, боясь, что кто-то может увидеть и засмеять. Теперь же брат отвергал любые Варины попытки, и шел впереди, грузно топая ногами, что на него было совсем не похоже.
– Прости меня, пожалуйста, – искренне попросила Варя, пытаясь заглянуть Славе в глаза, когда тот всеми силами отворачивался. – Я не хотела обижать тебя или подставлять. Скажи, как мне это исправить, и я сделаю все, чтобы заслужить твое прощение. Я люблю тебя, Слава, и ничего не делаю специально, чтобы причинить тебе зло, слышишь? Что мне сделать?
– Оставь меня в покое.
Он резко развернулся, освобождаясь от ее объятий, и зашагал в сторону школы. Варя проводила его тоскливым взглядом, смешанным с паникой и беспомощностью. Она понимала, что такого поведения не избежать, но оно должно было начаться только ближе к двенадцати, но никак не сейчас. Резко в Славе что-то переменилось, надломилось, и теперь он не желал подпускать к себе даже ее, самого близкого человека, ближе которой не могла быть даже их мать, проводящая со Славой слишком мало времени.
Домой Варя плелась, едва передвигая ногами. Заглянула в магазин, чтобы отдать вчерашнюю недостачу, пошла самой длинной дорогой. Спать, как вчера, совершенно не хотелось, но и возвращаться домой желания не было. На улице, застеленной белыми сугробами и разогнавшей морозом людей по домам, Варя вдруг почувствовала себя в большей безопасности, чем дома. Как справиться с дворнягой она знала, а больше никто ее здесь обидеть не мог. Именно так ощущался этот город: спокойным и уютным, но при этом стылым, как земляная могила.
Ее семья жила здесь уже больше трех недель, при этом Варя могла насчитать разве что человек тридцать, которых увидела за это время. У нее была хорошая память на лица – настолько, что она могла встретить человека на улице с ощущением, что он ей знаком, при этом видя его всего лишь раз, мельком, на заправке или в магазине. Поэтому создавалось чувство, будто многоквартирные коробки пустуют, и для вида кто-то ходит по квартирам и зажигает свет каждое утро, чтобы вечером снова погасить.
Ноги сами привели Варю к дому. Но не к тому, где ждали поругавшиеся родители, безразличные ко всему кроме собственных обид, а к соседскому, из которого вчера клубился по снегу дым. Она так и застыла перед калиткой, не в силах повернуться и зашагать к себе.
Дом Ирины также стоял на ножках, несмотря на это выглядел аккуратным и уютным. Он был в два раза меньше, чем родительский, с двумя этажами и окном на чердаке, как обычно рисуют дети на асфальте, хотя на первый взгляд показался ей точной копией собственного. В окнах Варя разглядела кружевные занавески, а во дворе, положив морду на лапы, спал пес. При виде него она поежилась, ощущая, как не чувствует ног в меховых унтах и шерстяных носках, в то же время этот охранник валялся, словно на пляже под солнцем.
Похоже, с прогулкой она явно затянула.
Тот не реагировал на гостью, хотя и вел ухом, явно слыша шаги и дыхание. Она не переходила на его территорию, поэтому, возможно, и не вызывала у него внимания.
В горящем окне Варя разглядела, как Ирина ходит кругами по кухне, покачивая в руках сверток. Должно быть, она убаюкивала младенца.
Варя сразу вспомнила, что женщина говорила о своей дочке. Пенсионерке было явно легче сидеть с ребенком, чем работающей маме. Почувствовав, что стоит и неприлично подглядывает, Варя развернулась и зашагала к своему дому.
В котором не разглядела ни одного огонька.
Сначала она решила, что, должно быть, уставшие родители легли спать, но в их семье было принято оставлять свет на кухне даже ночью, чтобы тот проникал во все комнаты, и особенно на лестницу, помогая не оступиться. Так что видеть полную темноту было непривычно. Варя приблизилась и дернула ручку двери, но та не поддалась. У нее не оказалось с собой ключей, потому что никто и не должен был запираться – как минимум мама точно оставалась сегодня дома. Попытка заглянуть внутрь не увенчалась успехом – из-за высоты ножек это оказалось невозможно, а издалека все сливалось в черное пятно, заполнившее оконную раму.
Вместе с накрывающей паникой пришло осознание, насколько же сильно за время прогулки замерзла Варя. Руки коченели даже в карманах, а щеки с носом она с каждой минутой чувствовала все меньше, как и пальцы на ногах.
Она подняла голову, проверяя, дымит ли из трубы. Но та смотрелась абсолютно безжизненно на фоне светлеющего неба.
Время близилось к девяти, а сумерки еще не до конца рассеялись.
Отсутствие дыма Варю совсем не обрадовало.
Она обошла дом со всех сторон, но разглядеть хоть каких-то движений так и не смогла. Дрожа, Варя растерла ладони в попытке согреть их, и огляделась. Можно пойти в школу, оттуда ее вряд ли выгонят, хотя и перспектива сидеть там до обеда не радовала. Телефона, чтобы позвонить родителям у нее также не было: зачем тащить его, если она пошла через несколько улиц проводить брата, и вернется через пятнадцать минут? Выходит, и за это время все может кардинально измениться.
На глаза вновь попался соседский дом, огороженный деревянным забором. Только теперь Варя обратила внимание, что тот покосился, поперечные доски где-то отвалились, где-то уже едва держались. Его давно не красили и, похоже, вовсе забыли о нем на долгие годы.
Варя усмехнулась. И эти люди говорили что-то про их калитку?
«Переставьте ворота от севера на юг, ради Бога. Нечего двери на лес распахивать»
Нужно будет погуглить, что это значит. Наверняка поверья, не заслуживающие внимания, однако калитка самой Ирины стояла лицом к поселку, а не к лесу.
У нее все еще горел свет, и Варя, переступив через свою гордость, зашагала в сторону соседского дома.
Сопли лились ручьем, и она едва успевала убирать их рукавом, на котором те мгновенно превращались в тонкий слой льда.
Калитка оказалась не заперта.
Едва Варя дернула ее на себя, пес встрепенулся, предупреждающе рыча. Он был на цепи, и мысленно Варя пыталась представить, дотянется ли он до нее. Расчеты оказалась не утешительны.
Она сделала еще один шаг за ворота, и пес громко залаял, бросаясь к ней. С техническими науками у нее всегда было плохо, потому и цепь едва доставала до калитки, а пес как не старался, а достать до Вари не мог.
Мысленно она очертила радиус, и поняла, что обойти собаку и добраться до дома точно не сможет. Оставалось надеяться, что соседи услышат, как их пес рвет глотку и выйдут на крыльцо.
Но как тот не старался, а Ирина никак не появлялась на улице, и даже движений за занавесками Варя разглядеть не могла. Она уже отчаялась и собралась идти в школу, в то время как петли, наконец, заскрипели, и тяжелая дверь приоткрылась.
– Ты чего разоралась, полоумная? Я только Настеньку уложила! – шикнула на собаку Ирина, и та попятилась, жалобно скуля. Только теперь она заметила Варю, возвращая лицу приветливый вид. – Варя? А вы к нам какими судьбами?
– Здравствуйте, а можно от вас позвонить? – затараторила Варя от волнения и желания скрыть дрожащий голос. – Мои заснули, а я их дозваться уже полчаса не могу!
– Конечно-конечно! Заходи, милая, не стой за забором!
Варя перевела взгляд на пса, совсем недавно готового порвать любого, кто переступит порог его владений. Однако теперь он снова устроился в своей будке, устало сложив морду на лапы.
Только удостоверившись, что ею пес больше не интересуется, Варя аккуратно шагнула во двор. Идти через будку она не решилась, и обошла ее по большому кругу, на что Ирина стала оправдываться:
– Ты не бойся, она не кусается! Только рычит, чтобы шум поднять, а сама боится не меньше твоего.
Варя засомневалась в этом.
Страх перед собаками при виде рычащего пса размером с овчарку, но явно беспородного, вдруг заиграл с новой силой, и цепь его не могла остановить. Варя следила за охранником взглядом до тех пор, пока Ирина не захлопнула дверь, а будка с ее хозяином остались по другую сторону.
Первым, что ударило в нос едким запахом, была водка. И уксус. Но пахло будто не от самой Ирины, чьи глаза были абсолютно ясными и трезвыми, а в воздухе, как если бы эту гадость кто-то разлил.
Варя смущенно топталась на пороге, не решаясь зайти дальше. Льдинки на ее одежде стали мгновенно таять, а замерзшие щеки снова возвращали чувствительность.
– Не топчись на пороге, снимай обувь и куртку да проходи на кухню, – скомандовала Ирина, пропадая в коридоре. – Я сейчас поищу телефон!
Раздевшись, Варя осознала, что понятия не имеет, в какой стороне кухня. Она свернула в первую дверь, где оказалась небольшая ванна. Собрав всю наглость, Варя вымыла руки прохладной водой, медленно прибавляя температуру и согревая их.
Следующая дверь оказалась детской. Нежно-розовые обои, светлая кроватка с большим медведем, пеленальный столик и большой шкаф. А на столе поблизости глубокая чашка и несколько тряпок рядом.
Здесь запах водки был сильнее всего.
Поддавшись порыву, Варя шагнула внутрь, рассматривая милый интерьер, когда взгляд зацепился за содержимое кровати.
Там, в милых розовых ползунках лежал ребенок. Девочка, судя по оформлению комнаты.
“Настенька” – припомнила Варя, подходя ближе.
Малышке было не больше пары месяцев. А еще она была мертва.
Кожа выглядела серой с синим отливом, и была покрыта трупными пятнами. Ребенок не двигался и не дышал, окаменев в своей полулежачей позе и неестественном изгибе шеи, будто следователи запечатлели на фотоаппарат место преступления с еще не убранным трупом.
Варя смотрела на нее, покрываясь мурашками от ужаса, но не могла сдвинуться с места или хотя бы отвернутся. Только ощущала, как в комнате становится все холоднее и холоднее.
– Варя, ты заблудилась? Я уже жду тебя на кухне с телефоном, а ты здесь…
Ирина появилась в проеме, обеспокоенно глядя то на Варю, то на кроватку. Настенька продолжала лежать неподвижно, однако соседка ахнула, подскакивая к внучке:
– Что же ты делаешь, золотце, упадешь!
Варя, наконец, отмерла, едва сдерживая крик ужаса.
Что, черт возьми, мертвый ребенок делает в доме этой женщины? И почему она общается с ним, как с живым?
Варя сделала несколько шагов назад, пропуская обеспокоенную Ирину. Та сгребла уже одубевшую Настеньку, замотала в покрывало и стала раскачивать, прижимая к груди.
– Сильный жар, уже второй день не спим, – пожаловалась Ирина, целуя внучку в потемневший носик. – Вот и плачет без конца, никак уложить не могу. Уже водкой протирала, а температура все не падает. Не плачь, моя милая, не плачь…
– Она… Плачет? – дрожащим голосом переспросила Варя в гнетущей тишине, нарушаемой лишь шорохом покрывала.
Ирина виновато покачала головой.
– Прости за такой прием. Дети всегда болеют не вовремя.
Она накрыла голову ребенка углом покрывала, полностью скрывая трупное детское лицо от чужого взгляда. Только теперь Варя смогла обрести собственное тело и голос, чтобы аккуратно спросить:
– Может, ей врача?
“Чтобы зафиксировал смерть” – мысленно добавила она, но сказать не решилась.
– Да была у нас педиатр, но сейчас сама с гриппом валяется.
Варя прикусила губы, не до конца понимая, сколько сможет сдерживать истерические вопли.
Но Ирина внезапно протянула ей старый телефон с трещиной на экране, улыбаясь:
– Бери, деточка, звони, куда тебе нужно.
Дрожащей рукой Варя приняла его, совершенно забыв все цифры в номерах родителей. На счастье соседка посоветовала:
– Иди на кухню, там лучше ловит.
Дважды просить не пришлось.
Варе потребовалось время, что вспомнить номер матери, заученный еще с детского сада, и набрать на чужом телефоне. Не от того, что кнопки были незнакомые, нет. Всю голову заняла картина скрюченного мертвого младенца, которую ей никак не удавалось выбросить.
Уже пошли гудки, когда Варя осознала: ей стоит бежать отсюда как можно быстрее. Ее соседка – маньячка, которая коллекционирует мертвых детей и играет в них, как в кукол. Может, и дочери никакой нет, и это просто фантазия. Или точно такой же старый труп сидит в шкафу, и время от времени Ирина достает и его.
Варя уже бросилась к выходу, когда в трубке прозвучало недовольное:
– Слушаю.
– Мам, это я, Варя! Ты где сейчас?
– Я в магазин ушла. Говорила же утром, ты чем слушала? – после паузы ответила мама, судя по шороху удобнее перекладывая телефон. – А ты, с какого номера звонишь?
– Я у соседки попросила, – мигом отозвалась Варя, уже застегивая куртку. – В каком ты магазине? Я сейчас приду.
– Ты чем дверь закроешь, Варь? Жди, скоро буду.
В трубке послышались быстрые гудки, и Варя опустила телефон, задумчиво на него глядя. Мама решила, будто все это время она находится в доме? Тогда с чего было звонить?
Растерянность сменилась прежним страхом – Варя немного согрелась, и стоило подождать у своих ворот, но никак не в одной комнате с трупом.
И вызвать полицию, в конце концов.
Будто узнав ее мысли, на пороге возникла Ирина со свертком в руках. Она приблизилась, аккуратно забирая из ее пальцев телефон, и участливо спросила:
– Ну что?
Варя поняла, как часто дышит и бегает взглядом по прихожей, будто в самом деле боится этого места, поэтому попыталась выровнять дыхание и как можно спокойнее ответить:
– Мама скоро будет. Я пойду ей навстречу. Спасибо за телефон!
Она бросилась к двери, но едва та приоткрылась, снаружи послышался звериный рык. Варя захлопнула ее прежде, чем сообразила: кажется, она в западне.
– Сегодня аномально холодно даже для нас, куда ты пойдешь? – пропела над ухом Ирина. Варя вздохнула, оборачиваясь и отступая к двери. – Скажи маме, что подождешь у нас, я тебя хоть накормлю. Ты когда-нибудь пробовала нашу строганину? Нет? Это большое упущение!
Варя не заметила, как с нее сняли куртку, она сама сбросила обувь и оказалась за столом. Будто эти моменты просто вырезали из ее памяти, и стоило промелькнуть вспышке, как все стало совершенно иначе, чем было. И вот она уже сидела за столом, ожидая угощения старухи, что коллекционирует мертвых детей.
Белая кружевная скатерть застилала столешницу, салфетки в той же технике лежали на подоконнике под банками с грибами, похожие занавески полностью закрывали окно. Хозяйка дома была той еще рукодельницей, и кружево притягивало взгляд, гипнотизируя узором. Это точно было колдовство – по-другому Варя не могла объяснить, почему забыла о матери, доме и мертвом ребенке, погружаясь куда-то глубже, чем стоял привычный ей мир.
Варя очнулась лишь, когда перед ней возникла тарелка, а рядом маленькая чашка, похожая на те, что используют для эспрессо. Только вместо горячего напитка в ней была смесь соли с перцем, насыпанная до краев.
– Я не голодна… – слабо заспорила Варя, оборачиваясь к холодильнику, где все это время возилась Ирина, тихо напевая колыбельную. – Не стоит…
– Стоит-стоит! – перебила ее она. – Если хочешь помочь – вот, покачай пока Настеньку.
Варя едва не выронила сверток, когда тот оказался у нее в руках. Большой, тяжелый и мягкий, как плюшевая игрушка, так что сразу захотелось его обнять, прижать к себе и закрыть глаза. Мертвое лицо ребенка с трупным пятном на носу стало медленно расплываться в сознании, как настолько далекое воспоминание, что остались только слова, а картинка стерлась. Варя помнила, как не раз брала на руки Славу, но тот был беспокойным, ерзал даже во сне, оттого держать его было тяжело.
Но Настенька была другой.
До того мягкая, будто в покрывало насыпали риса вместо ребенка, и он легко прогибался под пальцами. Варя попыталась надавить чуть сильнее, чтобы нащупать тельце, но так и не смогла.
Окоченевший труп должен быть твердым – это она понимала даже сквозь морок, что застилал глаза. Что же тогда Варя держала в руках?
– Побайкай для нее, милая. Слышишь, как плачет?
По коже поползли мурашки. Плачет? Из-под покрывала не доносилось ни звука. Даже дыхания было не расслышать. Потому что мертвые младенцы не дышат, верно?
Ирина тем временем достала замороженную до твердости камня рыбу, огромный блестящий нож, и, уперев ту в доску, резкими движениями стала счищать стружку с характерным хрустом.
Варю начало тошнить.
Не от самой еды, а от вида оружия в руках Ирины. Она резала с таким восторгом на лице, что Варе пришла мысль: если она сейчас не запоет, то точно окажется на месте этой рыбы.
Стоило ей заглянуть в морозилку – вдруг там прошлые гости завалялись между окорочками и омулем?
Варя попыталась посмотреть в окно, где совсем рассвело, но увидела лишь будку с выглядывающей из нее звериной мордой. Едва они с псом столкнулись взглядами, тот оскалился, показывая зубы.
Тогда же перед глазами возникла целая доска ледяной стружки и восторженное лицо Ирины.
– Пробуй, пока не растаяла. Вот, макай в соль с перцем и в рот.
Варя с сомнением взглянула на блюдо, не желая осознавать, что Ирина хочет накормить ее сырой рыбой.
– А… Ее не нужно пожарить?
– Что ты, это же все испортит! Смотри.
Для достоверности Ирина схватила один из кусочков, щедро опуская его в соль, и полностью сунула в рот, чтобы снова вернуться к Варе, ожидающе на нее глядя. Не будь она заперта в этом доме, с бешеным псом за дверью и свертком сомнительного содержания, точно бы отказалась. Точнее, ее бы уже здесь не было.
Поэтому Варя все же сделала то, что хотела от нее Ирина, желая как можно скорее закончить с угощениями. На вкус строганина была рыбная, холодная и соленая – больше ничего Варя почувствовать не успела, быстро проглотив. Потом еще один кусок, и еще. Она не могла объяснить почему, но ей внезапно стало жарко, и на лице выступила испарина. Холод ужаса пробежал по спине, когда в сверке что-то зашевелилось.
Варя испуганно уставилась на него, чувствуя, как слабеют руки. Все, чего ей хотелось, это отбросить его, и затоптать, как топчат паука, крича и сгорая от паники. Но под покрывалом, скрывающим лицо, Варя вдруг увидела детскую руку.
Та открыла его, и теперь сверток едва не выпал от неожиданности.
Розовощекая Настенька ей улыбалась, хлопая самыми ясными глазами, какие ей только удавалось видеть.
Глава 4. Ночной друг
– Не понимаю: у тебя что, дома своего нет? Зачем уходить и ждать у соседки, тебе что, пять лет? Сама дома побыть не можешь?
Варя молчала, периодически перехватывая пакеты, режущие ладони, пока мать искала в сумке ключи. Не было сил объяснять ей, указывать на закрытый дом и то, что она взяла последнюю связку ключей, и еще много на что.
К тому времени, когда мама возникла на пороге соседского дома, Варя успела забыть, что ждет кого-то. Тело срослось со стулом, руки прижимали к груди теплый шевелящиеся сверток, и все за пределами дома перестало существовать. Варя не могла даже оторвать взгляда от Настеньки, не то, что думать о чем-то, кроме нее. Ирина тем временем ворковала рядом, занимаясь ухой, чей аромат наполнял дом и заставлял ждать обеда с особым желанием.
На время Варя забыла обо всей жизни до ее появления в доме Ирины, дым из которого стелется по снегу. Забыла о Славе, его болезни, проблемах с матерью. В том доме было тепло и спокойно, в свой же возвращаться совершенно не хотелось.
И осознание этого пугало Варю едва ли не больше, чем сам факт воскресшего ребенка.
Показалось, убеждала она себя, но перед глазами снова всплывала картина Настеньки в кроватке, полностью окоченевшей и с трупными пятнами на лице.
Мама, наконец, нашла ключи и, привалившись коленом к двери, с трудом отперла ее.
– Примерзла, что ли, – предположила она, и, попав в дом, сразу же забыла и о неудобствах, и о претензиях.
Варя поставила пакеты на кухонный стол, пока мама включала свет в комнатах, заодно проверяя, был ли здесь отец.
Но его и след простыл.
К счастью, иначе бы Варя решила, что, в самом деле, сходит с ума, и дом не пустовал, когда она пыталась попасть в него. С этим разобрались, но что насчет Настеньки? Она воскресла или была жива, а труп Варе лишь привиделся? Первый вариант мало укладывался в голове, но и второй был не то чтобы лучше – выходило, что с ней точно что-то не в порядке.
Или со всем, что происходило в этом поселке.
Так и не найдя для себя объяснения, Варя решила отложить эти мысли и занялась мамиными покупками, выставляя их на стол: замороженное мясо, овощные консервы и макароны. Скудно, но выживут.
– Не представляешь, сколько я за это отдала, – С этой фразой мама влетела в кухню, на ходу развязывая шерстяной шарф. – Еще долго придется привыкать к этим ценам. Представляешь, у них лежит свежий укроп, и они за килограмм хотят тысячу, представляешь? Уму непостижимо, у нас же он просто так рос, брось семечки да собери потом! А здесь деликатес!
– С фруктами, я так понимаю, та же история? – устало переспросила Варя, присаживаясь на стул и даже не раздеваясь, а продолжая смотреть на продукты пустым взглядом.
Мать же принялась раскладывать их по полкам и в холодильник, мелькая перед глазами скорее пятном, чем человеком.
– Какие фрукты? Если будем покупать свежие, то отцовской зарплаты на месяц не хватит. Я узнала, что здесь много брусники и голубики, будем летом ходить в лес и собирать, а на зиму варить варенье и замораживать, запасать витамины. А пока вот, что я вам вчера купила.
На стол опустились две трехлитровые банки без опознавательных знаков. В одной плавали яблоки, в другой половинки персика.
– Деликатес, между прочим, – с восторгом делилась мама, ожидая если не визгов, то хотя бы благодарности. Но все ее слова вылетали из Вариной головы еще до обработки. – Ты что, не рада?
Варя вздрогнула, снова возвращаясь мыслями в реальность. Как она не старалась, а все равно уносилась в соседский дом, и с трудом улавливала смысл маминых слов.
– Да, мам, я очень рада! Просто грустно как-то, что здесь все иначе, – выкрутилась Варя, обнимая обе банки и улыбаясь. – А как же арбузы? Как Славка без них будет?
Мама отмахнулась.
– Не переживай, купим мы ему пару долек, не разоримся! Просто теперь нужно привыкать к новому питанию, и искать клетчатку в других продуктах. У меня уже есть план, так что все будет окей.
Мама показала последнее слово пальцами, и Варя, не удержавшись, засмеялась. Взгляд упал на часы, и осознание, что ей уже стоит выходить в школу, накрыло неприятным ощущением. Надеяться на то, что Слава успел забыть об обиде, не приходилось: он был злопамятным ребенком, в то время как родители ругались и сразу же мирились. Варе отходчивость тоже не передалась: она вела себя как раньше, в то же время помня каждое слово. Была готова в любой момент о нем напомнить.
Если такое было возможно, то Слава пошел именно в нее.
Варя уже приблизилась к крыльцу школы, когда осознала, что среди детей, суетившихся на улице, не разглядела знакомого лица. Как и в коридоре, где толпились ученики, его не оказалось. Варя подождала, провожая каждого проходящего мимо ребенка встревоженным взглядом, но Славы среди них не было.
Может, учительница оставила их на классный час или что-то в этом роде? Так успокаивала себя Варя, меряя шагами пространство от вешалок к окну и обратно, тревожно поглядывая на часы. Но вот над школой прогремел новый звонок, а среди волны нахлынувших пятиклассников Славы она все равно не увидела.
– А вы кого ищите? – уже обратил на нее внимание охранник, выходя из своей каморки и угрожающе направляясь к Варе.
Она шмыгнула носом, неловко пряча руки в карманы и сдавленно говоря:
– Я брата жду. Он должен вот-вот освободиться.
Лицо мужчины вытянулось.
– Сколько же этому чаду, что он сам не может дойти до дома? – с усмешкой спросил он, теряя интерес.
Но только пока Варя не уточнила:
– Семь. Он первоклассник.
Теперь охранник в волнении похлопал себя по карманам и выдал:
– Так первый класс отпустили еще час назад! Может, брат все же домой пошел? У нас все ходят, не разваливаются.
– Да чтобы ты понимал, – прошипела Варя, с напором шагая в его сторону, и тот сразу же отпрыгнул. Когда он стал возмущаться, Варя уже шла в сторону расписания.
Оно находилось на первом этаже, рядом с доской объявлений и кубками, как и в Вариной школе. Но как бы она не злилась на охранника, бег взглядом по строчкам убедил ее в том же самом: уроки для первого «А» давно закончились.
Больше не слыша ничего за стуком собственного сердца, Варя выскочила на улицу, даже не застегиваясь, и побежала по двору. Слабые надежды найти брата, сидящего с одноклассниками где-то на заборе после уроков, таяли с каждой секундой. Холод ушел на второй план, и Варя сгорала от паники, уже не думая о приличиях и дергая за рукава всех детей, что попадались ей на пути.
Но и тех осталось немного – никто не желал задерживаться в школьном дворе. Ученики стремительно утекали с территории через узкие ворота, и скоро Варя осталась одна среди сугробов и вытоптанной тропинки, кроме которой идти ей было некуда.
«Этот поселок не настолько большой, чтобы потеряться» – успокаивала себя она, не чувствуя под ногами земли от страха.
Варя, застегнувшись и плотнее завязав шарф, петляла между домами, заглядывала на площадки и даже в окна, но место это спало так же, как и все время с их приезда: ни единой души ей не встретилось на пути, а в окнах не найти было даже движущихся силуэтов. Только свору собак она и нашла: те делили добычу, и даже издалека было видно, как ее кровь заливала сугробы вокруг.
Теплой, заставляющей белые комья таять, кровью.
Увидев это, Варя совершенно забыла, что когда-то могла бояться собак. Она огляделась, замечая поблизости полуразвалившийся забор из штакетника. С трудом, но ей все же удалось оторвать почерневшую от времени и державшуюся на одном гвозде доску, чтобы замахнуться ею и с криком понестись на псов.
– Отошли нафиг!
Варя была готова проломить ею хребет любому, кто рискнет приблизиться. Ей не пришлось бороться с псами взглядами, делать вид, что она не боится и даже сильнее характером, чем их вожак. Собаки стали рычать, едва завидев ее, но поняв, что та с обезумевшим видом несется на них с палкой, решили отступить. Лишь на пару шагов, прижимаясь к земле и продолжая скалится, но этого хватило, чтобы рассмотреть тушу – то был олень со вспоротым животом. Еще совсем молодой, с маленькими рогами.
Но зачем дикому оленю заходить в поселок? Неужели в лесу лишайники закончились?
Поняв, что зря расстроила трапезу, Варя шагнула назад, убирая доску.
– Извините.
Она не думала, что ее поймут, но псы сразу же принялись есть, все еще рыча. Варя пошла прочь, с облегчением думая, что благо им попался олень, а не Слава.
Вот только…
Она снова замерла, наблюдая за дворнягами из-за соседнего дома. Шерсть на их мордах намокла от крови, такой темной на фоне белоснежного блестящего снега. Их было всего четверо, худых и костлявых, и уложить молодого, но все же оленя они бы не смогли. Жаль, Варя не подумала посмотреть, есть какие-то ранения, выдающие руку человека. Потому что, какое еще чудовище смогло бы сделать подобное в жилом поселке?
К тому же Варя помнила, что убийства оленей в феврале запрещены законом. Об этом ей рассказывал охотник дядя Леня, бывший спецназовец, что жил через два дома от них, когда ее семья еще и не думала о переезде в тайгу. Варя пропадала у него все свободное время, слушая рассказы и наблюдая, как тот перебирает свое оружие и натирает награды. С дядей Леней они не раз соревновались в стрельбе по банкам, и старый охотник даже поддавался, как с возрастом поняла она. Но все это было до рождения брата, а после сбежать в гости к соседу стало почти невозможно: удавалось лишь в случае, если мама была со Славой на обследовании, когда Варя уже возвращалась со школы.
Она чувствовала, что здесь точно что-то не так, но стоило пройти несколько домов, и Варя вернулась головой к главной проблеме: Слава.
Она уже почти дошла до их дома, но брат все никак не находился. Посмотрела на родную калитку – замок с внутренней стороны, ключей у брата нет. На всякий случай обошла дом и заглянула в окно гостиной, откуда было видно вешалку в прихожей, где, к ужасу, не увидела яркого оранжевого шарфа.
Она вышла на дорогу, решая пройти вдоль поселка по главной дороге к магазину – может, юные школьники решили заглянуть на огонек за чем-нибудь вредным, как делала сама Варя?
Но в этот момент заметила у себя под ногами следы. Они тянулись от угла ближайшего дома, и, скорее всего, имели начало далеко отсюда, потому что оказались светло-розового цвета.
Будто кто-то, запачкавший обувь в оленьей крови, уже почти стер ее с подошвы за свой путь. И уходили эти следы в лес, теряясь между деревьями и рисуя еще ни разу не протоптанную тропу.
Варя не сдержала крика, прикрывая рот руками.
Следы были детскими.
А на ближайшем дереве к их дому висел, не потревоженный дуновением ветра, ярко-оранжевый шарф. Шарф, связанный и подаренный Варей брату на последний Новый год.
Она не раздумывала ни минуты, как совсем недавно с бродячими псами, и двинулась в лес – ноги утопали по колено в снегу, по лицу шлепали ветки, цепляясь за шапку и шарф. Пальцы ног быстро замерзли, а следом за ними и ступни. Скорее всего, была более протоптанная дорожка, но следы вели именно здесь, и Варя не могла себе позволить потерять их.
Если она проваливалась по колено, то ребенок, проходящий здесь, едва терял под покровом подошву – вероятно, из-за меньшего веса. Хотя разница была не настолько глобальна, а площадь стопы оказывалась вовсе больше, то есть распределялся тот равномерно с меньшим давлением. Или она снова не так поняла эту тему в школе – физика тоже не была любимым предметом. Варю смутили следы, но особого внимания она не уделила подобным мыслям, продолжая пробираться сквозь заросли.
Ветки сплели настоящий лабиринт, и приходилось наклоняться едва не до земли, чтобы преодолеть его. Точнее – Варя осознала это с ужасом – нужно быть ребенком с ростом первоклашки и ниже, чтобы без проблем пройти насквозь.
Ощутив, как в боку закололо, а воздуха перестало хватать, Варя остановилась, запрокидывая голову. Ясное голубое небо было исполосовано ветками, тем самым разбивая его на множество осколков. Она оглянулась, но увидела только те же ели, что и впереди. Вокруг было все до того одинаковое, что у нее закружилась голова, и Варя попыталась рассмотреть следы на снегу, но к ужасу не нашла ничего.
Здесь была только она. А кровавые следы, ведущие ее так глубоко в лес, исчезли. Как и ее собственные.
Варя была готова сесть прямо в снег и разрыдаться.
Она понятия не имела, где находится. И даже с какой стороны пришла. Деревья были до того одинаковые, что пейзаж закрутился, завертелся вокруг Вари, как в калейдоскопе, так что голова закружилась тоже, и из горла вырвался хрип:
– Кто-нибудь… Ау! Ау!
Где-то поблизости раздался крик птицы. Больше ничего. Слова Вари поглотила тайга.
До приезда на север она уже бывала в лесу. На юге полно засаженных деревьями гор, и Варя неплохо ориентировалась там, гуляя с семьей и друзьями. Но теперь чувствовала такую беспомощность, какую ощущала разве что в пять лет, когда потерялась в супермаркете. Тогда полки виделись такими же высокими, коридоры длинными, и найти маму казалось абсолютно невозможно.
Но мама ее нашла. А что Варе делать теперь?
Она закрыла глаза, стараясь успокоиться и решить, что делать дальше. А когда открыла, ничего перед собой не увидела.
Почти ничего.
Только сверкающий снег в свете самых ярких звезд, какие только бывают на севере, и возвышающихся далеко над головой огромных темных монстров с ветками вместо рук, переплетающимися между собой. Варя отшатнулась, но сразу же врезалась спиной в такого же, и его руки попытались оплести ее с двух сторон. Тогда она бросилась в противоположную сторону, но и в этот раз уже другие ветки потянулись к ней. Решив, что погибнет в любом случае, если станет бездействовать, Варя бросилась прямо, больше не пытаясь прикрывать лицо и проверять снег перед шагом – она просто кинулась вперед, не собираясь оборачиваться. Едва видела, куда наступать дальше, потому несколько раз проваливалась и даже, кажется, растянула ногу, но продолжала бежать, пока не увидела огни поселка.
Миновав последние несколько деревьев, Варя, наконец, ощутила под ногами твердый снег. С облегчением она замерла под фонарем, рассматривая собственный дом. Свет в окнах уже был погашен – конечно, солнце давно село и время наверняка переступило отметку полночь. Но, пробудь она все это время в лесу зимой, замерзла бы насмерть, верно?
Или нет? Что в таком случае здесь происходит, черт возьми?
Варя скользнула взглядом по окнам и задержалась на самом большом, на втором этаже. Даже при выключенном свете в нем она разглядела Славу. Он явно стоял на стуле, показываясь по пояс, в своей синей пижаме.
Подняв руки, Варя попыталась привлечь его внимание, но тот продолжал смотреть дальше, куда-то в бок. Тогда она кинулась к двери, к счастью оказавшейся не запертой.
На ходу скинув ботинки, Варя взлетела по лестнице, едва не поскальзываясь на ступеньках и не заботясь о разбуженных родителях, что спокойно завалились спать, когда дочь так и не вернулась домой, и свернула к двери брата.
Слава и вправду стоял коленями на стуле, прилипнув к стеклу. Варя застыла на пороге, не замечая от счастья собственных слез.
– Слава…
Он не отреагировал.
Скинув куртку на пол, Варя приблизилась к Славе, опускаясь рядом, прижимая его к себе руками как можно ближе и отворачивая от окна.
– Я так за тебя испугалась…
Слава был теплый, пахнущий молоком и постным печеньем. Варя плакала, поглаживая ее по черным кудрям и убаюкивая, как совсем маленького. С утра она успела представить столько ужасных картин, как его сначала разорвали собаки, потом дикие животные в лесу. А Слава все это время был дома, в тепле и сытости, и наверняка с ума сходил от ее отсутствия!
Справившись с истерикой, Варя развернула брата к себе лицом и серьезно спросила:
– Ты зачем ушел из школы? Мы же договаривались, что ходим вместе, помнишь?
Слава не ответил. Он мягко высвободился из ее рук, снова залез на окно и прилип к стеклу. Варя тоже поднялась, пытаясь разглядеть, что именно привлекло его внимание.
Взгляд Славы был прикован к окну соседнего дома. Там, в приглушенном свете с трудом различался движущийся силуэт. На приставленном к окну столике на животе лежала Настенька, глядя прямо на них.
– Слава…
Никакой реакции. Его словно загипнотизировали, оставив в этой реальности только один объект – соседское окно. Как Варя не могла сдвинуться, наблюдая за человеком из дыма, так и Слава не мог отвести взгляд.
– Слава!
Она задернула занавеску, отрезав брата от улицы, и взяла его самого на руки. Стул Варя пнула, будто он и был виноват во всем произошедшем. Тот свалился на бок с характерным грохотом, но даже это не заставило родителей появиться. Она со Славой забралась в кровать, укрыла его одеялом и взяла ближайшую книгу на полке. Он попытался аккуратно вылезти, но Варя плотно прижала его к себе одной рукой, другой стараясь найти его любимую сказку в сборнике.
– Зачем мешаешь? – спросил Слава совсем не по-детски, пыхтя и уже активнее отталкиваясь.
– Пора спать, – только и смогла сформулировать Варя, сама не совсем понимая, зачем отлучать его от окна. Зато точно знала: нужно. То, что там происходит, страшно и неправильно. – Я прочту тебе книгу, и будем спать. Уже ночь.
Слава замотал головой в знак протеста, хныкая.
– Мне не нужна книга!
– А что тебе, черт возьми, нужно?! – вспылила она, отбрасывая ту на край кровати, а сама поворачиваясь к брату. Сквозь занавеску пробивался свет фонаря, и Варя с ужасом осознала, что видит в глазах страх. – Что ты хочешь, Слав? Что? Я сделаю все, что угодно, только пусть все будет как раньше.
Она снова потянулась к нему, но тот ударил по рукам, окончательно выполз из кокона одеяла и направился к окну.
– Не будет. Зачем ты врешь? Он не врет, он лучше тебя!
– Кто? – дрожащим от наступающих слез голосом произнесла Варя, спускаясь следом за Славой на пол и присаживаясь. – Кто лучше?
– Мой друг!
– Дима?
Он снова затряс головой, сжимая кулаки. Варя впервые видела, как лицо брата исказилось злой гримасой.
– Дима тоже его друг! – взвизгнул Слава, будто своим вопросом сестра его предала. – И я! Он лучше, чем вы все!
Варя быстро закивала, больше не рискуя прикасаться к нему – казалось, так он сможет быстрее успокоиться. Как только Слава не увидел сопротивления, гнев испарился, а лицо его разгладилось в умиротворении.
– Хорошо, – кивнула она для закрепления, поднимая руки. – А ты… Познакомишь меня с ним?
– Нет.
Варя растерялась. Она совершенно не ожидала такой реакции, думая, что все идет четко по плану.
– Почему?
Вместо ответа брат отмахнулся от нее, поворачиваясь к перевернутому стулу, и начал его поднимать. Варя терпеливо дождалась, пока он еще раз взглянет на нее, и повторила:
– Почему, Слав?
Но и в этот раз ей не удалось добиться ответа. Как всего за несколько дней между ними выросла эта непробиваемая стена? Чтобы Слава совсем недавно проигнорировал ее? Невозможно. И то, что творилось с Варей в последние сутки было еще более невозможным. Мертвый ребенок? Олень, растерзанный местными собаками? Брат, сбежавший со школы без нее? Исчезающие следы? Шарф на дереве, оказавшийся дома? Ночь, в конце концов, которая опустилась на лес в то мгновение, за которое Варя успела только моргнуть?
Она поднялась, отодвигая занавеску и выглядывая в окно. Настенька исчезла, свет напротив потушили. Варя прикоснулась к стеклу, но сразу же отдернула, понимая, что то кольнуло холодом пальцы. Дыма не было, как и силуэта, так напугавшего ее в последнюю ночь.
– Чем вы с другом занимаетесь ночами?
Варя медленно обернулась к Славе, который, справившись со стулом, не стал им пользоваться, добровольно залезая в кровать.
Еще один уничтожающий взгляд, от которого у Вари все похолодело внутри. Глаза его неожиданно посветлели.
Как у Настеньки.
Она кинулась к выключателю, но была остановлена Славой, быстро спрыгнувшим на пол и преградившим путь.
– Нет! Ты напугаешь его!
– Он меня уже пугает.
Добраться до клавиши так и не удалось: он полностью прилип к ней спиной, скрывая даже от глаз. Тогда Варя нащупала в кармане куртки, так и лежащей на полу, телефон, и включила фонарик прямо в лицо Славе.
– Зачем?!
– Молчать, я сказала. Открывай глаза.
Открывать он, конечно, отказался. Все, что говорила Варя, воспринималось исключительно в штыки. Но она, благо, еще могла справиться с семилеткой, потому раскрыла глаза сама, пальцами растопыривая веки.
Холодный свет фонарика искажал цвет, но сразу стало понятно: они не янтарные, а светло-серые.
Дымные.
– Пусти!
Слава выбрался сам, едва Варины руки ослабли от потрясения. Все еще холодные после прикосновения к стеклу пальцы скользнули по брови, но она сразу же их отдернула. Даже в полумраке было видно, что темные волосы поседели. Варя разглядела это мельком, и лишь когда Слава снова встал напротив света из окна, скрестив руки на груди, смогла достаточно приблизиться, чтобы убедиться.
Она посветила на пальцы, и увидела на двух подушках бледные пятна. Не красные словно щеки на морозе, а бело-синие, какие бывают при обморожении.
Мертвые.
– Господи…
Варя попыталась изо всех сил растереть их, но кровь не приливала, будто эти ткани в самом деле отмерли. Как и полоса на брови Славы так и не думала темнеть.
– Ты злишь его, – воскликнул Слава, топая ногой. – Уходи!
– Еще чего!
На этот раз Варя оказалась быстрее – мрак комнаты скрылся в углах и под кроватью, убегая от света лампы. Осмотр ничего не дал, и тот самый “друг” не нашелся ни в шкафу, ни под мебелью. Она сама не понимала, кого пытается найти – лишь действовала, действовала и действовала, делала все, что угодно, лишь бы не замирать, погружаясь в мысли. Потому что если начнет анализировать все, что видит, точно свихнется.
– Где он? – прошипела Варя, надвигаясь на отходящего к стене Славу. – Где он, черт возьми?
– Кто?
Она вздрогнула, оборачиваясь к двери. В проеме стояла мама, склоняя голову с взлохмаченными от подушки волосами и кутаясь в цветастый халат. Она явно была недовольна.
– Что вы здесь устроили? – сквозь зубы процедила мама, переводя взгляд с одного на другого, поровну одаривая гневом. – Почему вы вообще не спите?
Она шагнула, но запнулась о Варину куртку. Теперь мама смотрела на нее обескуражено.
– Куда ты ходила ночью? Почему в верхней одежде? Отвечай!
– Я не ходила, – столь же зло бросила Варя, приближаясь к матери. – Я, к твоему сведению, так и не вернулась днем, когда пошла за Славой! Но когда тебе было это заметить, да?
Мама усмехнулась, чуть дергая рукой – явно сдерживалась, чтобы не дать дочери пощечину.
– Ты из кого дуру хочешь сделать? Я что, по-твоему, не видела, как вы вернулись? Как мы обедали, потом ты ушла заниматься и, похоже, до сих пор не ложилась! Мне стоит водить тебя за ручку в двадцать лет, чтобы ты никуда не вляпалась?
Ей это уже надоело. Но Варя видела, что мать не врет. Не врет! Она свято верит в то, что говорит! Только почему сама Варя этого не помнит?
Она обернулась к Славе, сидящему на краю кровати и опустившим голову.
– Что мы ели на обед?
Он промолчал, даже не поднимая на нее взгляда. Тогда мама подскочила к нему, отгораживая от дочери:
– Мы борщ на курице, а тебе я приготовила твою любимую хашламу, – ответила она так, будто это был самый глупый вопрос в ее жизни. – Все? А теперь отстань от ребенка!
Варя хотела продолжить, но мама резко ее перебила:
– Почему мы обсуждаем это? Ты зачем разбудила Славку и издеваешься над ним в половине третьего ночи? Ему в школу завтра!
– Это вы все надо мной издеваетесь!
Варя закрыла лицо ладонями, шумно втягивая воздух. В комнате Славы пахло постным печеньем, краской от дешевой мебели и чем-то едва уловимым, противно-сладковатым. А еще здесь было невыносимо душно, что хотелось как можно скорее открыть окно. Хотя, скорее всего это было влияние свитеров и дутых штанов, которые Варя так и не сняла. В горле стоял ком от дурноты, и все происходящее было таким же дурным, невозможным, похожим на сход крыши.
Варя не могла осознать, где находится. Реальные ли Слава с мамой, стоящие напротив нее? Не спит ли она, не замерзла ли в тех лесных сугробах? Может, она уже умерла?..
– Ау, на палубе! Это что за выступление? Прямо актриса погорелого театра!
Мать схватила ее, пытаясь вывести прочь, но Варя отбросила ее руки.
– Если вы здесь все нормальные, а я больная, почему у Славы серые глаза и наполовину седаябровь?
Губы матери растянулись, готовые посмеяться, но вдруг поджались, и она повернулась к Славе, присаживаясь.
– Милый, подойди ко мне.
И получила то же, что терпела Варя: отказ. Но вместо слез и истерики мама просто выпрямилась, складывая руки на груди, и командным голосом произнесла:
– Иди сюда, я сказала.
Даже у Вари засосало под ложечкой от этой интонации. Если ты слышал ее, чем бы не занимался, спешил начать делать уроки или читать книгу, пока мама идет до комнаты. В голове сразу бежали картинки того, что ты мог натворить: не полил цветы, не покормил кота, не закрыл плотно морозилку, и все разморозилось, позвонила учительница, и много чего еще.
Но Слава не знал этого голоса. Он чересчур много болел, чтобы слышать хоть какую-то критику в свой адрес. Слишком мама боялась за него, чтобы перестать сдувать пылинки.
Поэтому Слава и не отреагировал – просто не понимал, чем чревато такое состояние матери. И испугался лишь, когда она схватила его за подбородок и дернула на себя. Варя наклонилась, вытягивая голову и заглядывая через ее плечо.
На месте изгиба брови волоски исчезли – так показалось на первый взгляд. Мама провела пальцем, и они заблестели, напоминая о своем присутствии. Проблема лишь в том, что они оказались абсолютно белыми, сливающимися со Славиной кожей.
– Это… не хорошо, – только и смогла произнести мама, прежде чем поцеловать сына в лоб и устало попросить: – Иди спать, милый.
Слава послушно залез под одеяло, подложив ладони под щеку. Мама выключила свет, всучила Варе куртку и мягко вывела ее из комнаты, плотно прикрывая дверь.
– И это все? – гневно зашептала Варя, щурясь от внезапного полумрака в коридоре. – Ты ничего не сделаешь? Даже не подумаешь сделать?
Мама снова вздохнула и развернулась к лестнице, хватаясь за перила.
– Пойдем, чаю выпьем, что ли. Сон все равно на ум не иди.
И ее спокойный тон, выражающий крайнюю степень смирения, напугал Варю больше, чем все крики за последние семь лет.
Мама поставила чайник и быстро юркнула в ванную, так что Варя осталась на кухне одна, неловко озираясь. Повесила куртку на законное место, сняла колючий свитер и штаны, оставаясь в футболке с лосинами. В окне, выступающем по ночам настоящим зеркалом, увидела как смятые под шапкой темные кудрявые волосы – совсем как у Славы – наэлектризовались и теперь напоминали пушистый одуванчик. Варя намочила руки и пригладила, как смогла, но виски все равно остались торчать.
Тогда мама и появилась с тазом, полным горячей воды.
– Снимай носки, – только и сказала она, а Варя не стала перечить.
Сначала она даже не почувствовала ступнями воду – настолько те замерзли. Постепенно вместе с ногами стали согреваться и другие части тела. Мама налила чая, поставила банку инжирного варенья – единственного, которое Варя признавала.
Но вскоре на деревянный лакированный стол водрузилась небольшая кастрюля.
– Я не хочу есть! – поспешила заверить Варя, уже намазывая на ломоть хлеба варенье.
– Хочешь, – безапелляционно заявила мама, доставая из ящика черпак. – Чтоб согреться мясо нужно. Положу тебе побольше говядины, сразу человеком станешь.
Спорить Варя не стала – только заглянула внутрь эмалированного малыша с вишенками на боку. Там была самая вкусная мамина хашлама, какая северянам и не снилась.
Вот только налита она была до самого верха, будто еще никто не успел забрать и порции.
– Мам, – аккуратно позвала Варя, указывая на содержимое кастрюли. – Если ты кормила меня хашламой в обед, почему здесь полная кастрюля?
Та недоверчиво взглянула на дочь, после чего тоже заглянула внутрь. Она растерянно застыла на пару секунд, после чего неопределенно пожала плечами:
– Даже не знаю.
Может быть. Зато Варя знала: с матерью происходит то же самое, что и с ней. Она тоже путает реальность.
И что с этим делать непонятно.
Небольшую комнату наполнил запах мясного бульона, базилика и кинзы. Мама насушила всей зелени, какую только смогла найти на рынке перед отъездом, поэтому блюда продолжали ароматом возвращать домой, к морю. Но было немного тоскливо от осознания, что когда-нибудь ее запасы опустеют, и тогда придется копить на укроп по тысяче за килограмм.
Когда запашистая тарелка появилась перед Варей, желудок уже свернулся от радости. Рядом легла ложка и лепешка, которую мама успела поджарить на сковородке.
Хашлама исчезла быстрее, чем вода в тазу успела остыть. Варя уже сидела с ногами в носках, откинувшись на спинку стула и попивая порядком остывший чай.
Только теперь мама решилась заговорить:
– У твоего дедушки было то же самое.
– Что? – оживилась Варя, навалившись на стол и готовая внимать каждому слову.
– Мы переехали на север, когда мне и года не было. Жили вплоть до моих четырнадцати. Ваш дедушка был не лучшим человеком. Много пил, что недопустимо для жизни в тайге – можно было просто замерзнуть насмерть. А еще любил поскандалить. Мама всегда ему во всем потакала, но он все равно находил причины уйти из дома ночью. Каждый раз мы молились, чтобы он вернулся живым.
Варя притаилась, боясь даже громким дыханием спугнуть ее откровенность. Мама сидела, склонив голову, и без конца перебирала пальцами пояс халата.
– А однажды он вернулся с седой прядью на затылке. Не как люди постепенно стареют, и у них на голове появляются седые волосы в разных местах, нет. Целая белая прядь.
Мама замолчала, и Варя рискнула подать голос:
– А дальше?
– А дальше он снова ушел на зимовье. Знаешь, что такое зимовье? Когда уходят в лес с собакой и оружием, живут в деревянном доме и охотятся. Тогда этим занимались все сибиряки. И перед тем разом его глаза посветлели.
На стене торопливо тикали часы, тишина затягивалась, но Варя не хотела торопить мать. Было видно, как тяжело ей вспоминать о случившемся.
– У нас было четверо здоровых лаек: Мороз, Тайга, Снежок и Барс. Отец брал с собой двоих, и столько же оставлял нам с матерью. В одно утро у дверей мы встретили Барса и Тайгу, которых отец брал с собой. Их морды и шерсть были в крови.
– Они… Бросились на твоего отца?
– Конечно, нет! – заспорила мама, как если бы услышала что-то невозможное. – Отец хорошо их воспитал, они никогда бы не бросились на него. Они даже не ели без его разрешения, хотя в миске лежали целые куски мяса. И не бросались без команды тоже. Тогда мы решили, что его разорвали волки, а собаки чудом спаслись.
– И бросили его помирать, да? – переспросила Варя.
– Кровь была до того впитавшаяся и засохшая, что, скорее всего, они еще несколько дней сидели над его трупом. Но тело так и не нашли, даже когда снег по весне оттаял – мы поддерживали связь после отъезда с некоторыми соседями, и они так ничего и не узнали, – произнесла мама, наконец поднимая голову, но глядя исключительно в окно. – Мы уехали сразу же, как только поиски отца прекратились, и надежды не осталось. Буквально взяли необходимые вещи, паспорта с деньгами и на первом же вертолете улетели, а животных оставили знакомым. Но я продолжала видеть его во сне всего в крови и полностью седого. Он хотел что-то сказать, а я все никак не могла расслышать. Это в ваше время есть психологи, никто не боится просить помощи даже у психиатра, а тогда я беспокоилась лишь о том, чтобы меня не сочли сумасшедшей.
– Знакомо.
– Не знаю, возможно, это какой-то генетический дефект, который активизируется на холоде, – предположила она, пожимая плечами. – В любом случае, мой отец умер не от него, а после появления седины еще какое-то время проходил, пока не случилась та злополучная охота. Так что не стоит так беспокоиться за Славу. Мы пойдем с ним завтра в поликлинику, и я спрошу у педиатра, что это может быть. Другой вопрос, где ты была ночью?
Варя открыла рот, чтобы выдать все как есть, но сразу же захлопнула обратно. Генетический дефект. Поверит ли мама всему, что она расскажет, или тоже отправит в больницу? У нее Слава, ей некогда возиться с галлюцинациями старшей дочери, если она даже со своими разбираться не собирается, несмотря на очевидные нестыковки.
– Было одно дело.
– Пускай, – легко кивнула мама, поднимаясь из-за стола. – Ты уже взрослая, делай что хочешь. Я просто надеюсь, что это не всякие глупости, из-за которых тебя придется класть на реабилитацию.
Варя активно замотала головой.
– Нет.
– Вот и славно, – мама подошла ближе и чмокнула Варю в лоб, поглаживая по волосам. – Спокойной ночи.
– Спокойной.
Мама скрылась на лестнице, и вскоре ее шаги стихли. Варя вымыла чашки, выключила свет и тоже поднялась к себе.
Прежде чем лечь спать она мельком взглянула в окно.
Из соседского дымохода валил дым. И он, поднимаясь на несколько метров, резко обрушивался на снег.
Глава 5. Дети быстро растут
Утром начался снегопад. Белые хлопья мягко ложились на сугробы, не потревоженные дуновением ветра. Варя сидела за своим столом, наблюдая, как снег рябит перед глазами, одновременно успокаивая и нагоняя тревогу.
В школу Слава не пошел – мать с самого утра утащила его в поликлинику. Отец ушел до того, как Варя проснулась, а возможно и вовсе еще не возвращался. Она ждала, пока суетящиеся рядом Слава с мамой уйдут, чтобы позвонить ему, но в трубке с ней заговорил только голос автоответчика.
У родителей случилась какая-то сильная ссора – это было видно невооруженным глазом. Только Варя не помнила, чтобы они хоть раз ругались до такой степени, что пытались даже не пересекаться дома и не говорили по несколько дней.
Она с отцом близка не была, однако он был тем тормозом, который не давал матери расходиться в обвинениях и истериках. Теперь она стала спокойной, будто вдруг начала принимать успокоительные, а отец просто пропал из виду.
– Новая работа у него, занятой весь из себя, – язвительно отвечала она, когда Варя пыталась ее расспросить.
А Слава вовсе забыл о том, что их в семье было четверо.
Поэтому, налив суп в один термос и положив мяса с картошкой в другой, Варя вышла из дома и двинулась в сторону рыбозавода. Если она не может застать его дома, значит, пойдет на работу.
К тому же отец воспринимался ею как островок спокойствия и жизни до всего, что пыталось свести Варю с ума. Ей срочно нужно было с ним поговорить. Он поймет. Улыбнется и скажет, что все будет хорошо.
И тогда Варя согласится с ним. И на душе станет легче.
С этими мыслями она шла, замотавшись в шарф по глаза и пытаясь преодолеть стихию. Горизонта почти не было видно из-за летящего снега, а в ушах свистел ветер. Когда Варя собирала обед, хлопья кружили и медленно падали, а теперь разыгралась настоящая вьюга.
Словно даже погода пыталась остановить ее, убедить остаться дома.
Рыбозавод находился от их дома чуть дальше школы, и больше напоминал режимный объект своим высоким бетонным забором, за которым нельзя было разглядеть даже крыши. Варя долго шла вдоль него, прежде чем смогла рассмотреть КПП, скрытое от глаз заплевывающим лицо снегом.
Это был обычный шлагбаум и каморка, чьи окна оказались завещаны какими-то тряпками, так что разглядеть что-либо оказалось невозможно. Варя приблизилась к ней, сначала легко постукивая по стеклу, а потом и со всей силы. Она не могла слышать, что происходит внутри, и вздрогнула, когда тряпка резко отодвинулась, являя старика-сторожа.
– Не холодно ли тебе, девица? – улыбнулся он, и Варе захотелось ему нахамить.
Жаль, сейчас для этого не было времени.
– Мой отец здесь работает, – воскликнула Варя, пытаясь перекричать метель. – Могу я войти? Мне нужно передать ему обед!
– Пирожки? – еще веселее переспросил сторож, пытаясь разглядеть содержимое ее рук. – А где же твоя красная шапочка?
– Вы пустите меня или нет? – уже раздраженно крикнула она.
Старик пожал плечами и задернул тряпку, служившую шторой. Варя уже хотела разразиться ругательствами в его сторону, но замок внезапно щелкнул, а дверь с торца отворилась.
– Заходи, девица, пока сама в Морозку не превратилась, – произнес он, быстро набирая на плечах снег.
Но Варя стояла на своем.
– Мне нужно к отцу.
– Внутрь не пущу, нет пропуска. У них скоро обед, могу вызвать сюда, – предложил старик.
Это было лучше, чем продолжать замерзать на улице.
Каморка у сторожа была хоть и небольшая, но уютная и теплая. Варе сразу же захотелось снять шапку. У окошка возвышался стол, наполненный газетами и кроссвордами, под потолком висел пузатый телевизор, вещающий новости. На невысоком холодильнике уместилась маленькая микроволновка и пачка чая с двумя гранеными стаканами. Рядом со столом размещалась еще советская кровать с шерстяным покрывалом и номером на изголовье.
– Как зовут твоего батьку?
– Алексей Евгеньевич Карасев, – заученно выдала Варя.
Старик достал из кармана рацию – ее Варя не заметила, занятая изучением быта сторожа – и сквозь шумы стал передавать сигналы. Наконец прозвучало:
– Серега, здорова! Карасев у тебя трудиться? Передай, чтоб ко мне спустился в перерыве, к нему тут гостья. Да идти ты, старый хрыч!
Он рассмеялся и прервал связь. Варя на секунду задумалась, сколько же лет было его собеседнику, если сторож называл его старым хрычом.
Варя неловко топталась на пороге, боясь даже ступить лишний раз – на подошву налипло столько снега, что был риск затопить эту сторожку до потолка в ближайшие минуты.
Да и неудобно это было. Варя видела старика впервые, а уже пришла к нему в дом, можно сказать. Да и в таком плохом виде, так что за ней еще прибраться придется.
– Меня Михалычем зовут, – представился сторож, забирая у Вари сумку и едва не заставляя снять куртку. – А ты кто будешь, девица?
Она задумалась, будто, в самом деле, забыла собственное имя. На деле же ей хотелось как можно быстрее уйти отсюда. Каждая клетка вопила о том, что лучше мерзнуть на улице, чем быть здесь. Неловкости от повиснувшей паузы прибавилось.
– Варя я. Карасева.
– Очень приятно, Варя Карасева, – кивнул Михалыч, снимая шапку и забрасывая ее на крючок с первого раза. Его короткие волосы, часть из которых навсегда покинула затылок, были полностью седыми. – Откуда будешь? А то вижу к нашей природе совсем не приучена.
Он взял Варю за плечи и усадил на кровать, сам наливая в чайник воды из-под крана. Ее шум перекрывал тяжелое дыхание сторожа и свист ветра за окном.
– С Краснодарского края мы. Только три недели назад переехали.
– Это с двенадцатого дома? Иринкины соседи, получается? – обрадовался Михалыч, будто что-то выиграл. – Хороший у вас дом, теплый. Прошлый хозяин работал на нашем заводе, каждый Новый год у него справляли всем коллективом. Жаль, конечно, Кешу, хороший был мужик.
Варя припомнила, что бывший хозяин рассказывал о своем брате, от которого достался дом. И его имя Варе показалось прямиком из советских мультфильмов.
Иннокентий Шляпников.
Так вот, каким он был.
– Иннокентий погиб? – попыталась аккуратно спросить она, но вышло как всегда в лоб.
– Не, он крепкий орешек, хрен расколешь. Сына своего потерял, вот и совсем худо стало. Митька у него шибутной был, лез постоянно куда-то, а тут болезнь, полгода и нет пацана. Вот и Кеша почти сразу следом за ним. Хворал он последний год, особенно тяжело зимой было. А у нас зима восемь месяцев в году, понимаешь? А, куда тебе, у вас там уже в феврале дендрарий зацветает.
Он поставил чайник и нажал кнопку, отчего внутри него начался запуск ракеты. Давно таких чудес техники Варя не видела – у всех дома уже стояли современные, с подавлением звука, подсветкой, а иногда и ионизацией, правда, что это такое было непонятно с момента, как эта тенденция появилась. Поэтому такой старый, но оттого родной сердцу космический чайник даже показался элементом уюта.
– С чего вы взяли? – улыбнулась Варя.
– Вот, по телевизору видел, – деловито объяснил Михалыч, указывая на антиквариат под потолком. – Я, вот, шестьдесят лет здесь, в самом любимом городе. А путешествовать можно и через экран.
– Не представляю, как можно прожить всю жизнь в таком холоде.
Сторож взглянул на Варю так осуждающе, словно она не понимала разницы между вилкой и ложкой.
– Это же сначала только холод и темнота, с непривычки. А потом, где бы ты ни был, душа все равно сюда тянуть будет. Ты молодая, еще ничего не понимаешь. А поживешь здесь год, уедешь на свой юг и будешь тосковать. Нет людей добрее, чем на севере. А все остальное приложиться, как моя покойная Асенька говорила.
Михалыч тяжело вздохнул, и улыбка на лице сменилась задумчивостью. Варя пожалела, что заставила его вспомнить о не лучших событиях в его жизни.
– Мне жаль, что с вашей женой такое случилось.
– Не стоит. Асенька прожила жизнь с улыбкой и была настоящим солнцем. Даже в больнице продолжала радоваться всему, даже своим любимым плюшкам с маком, которые я то сжигал, то недопекал, – пожал плечами он, доставая стаканы и с грохотом водружая их на стол. – С ней мне было тепло даже в самые низкие температуры. Последние семь лет я жив только благодаря воспоминаниям о ней.
– Выходит, не север такой прекрасный, а люди рядом, – зачем-то произнесла Варя.
Михалыч замолчал, и ей хотелось хоть чем-то заполнить эту неудобную тишину. Он разлил по стаканам кипяток и щедро опустил в него по два пакетика, стремительно окрашивающих воду.
В этот момент дверь распахнулась – сначала показалось, что это замок не выдержал напора вьюги и приказал долго жить – но та сразу же вернулась на место, а на пороге вырос отец.
– Варька? Ты что здесь делаешь? – поразился он, беспардонно скидывая снег с ботинок и куртки на пол сторожки. – Я уж грешным делом подумал, мать твоя явилась.
– Нет, это я, – с улыбкой заявила Варя, помогая ему снять куртку, и сама, вешая ее на крючок. – Я принесла тебе обед!
– Какая у тебя дочь взрослая, хозяйственная, – мягко произнес Михалыч и выглянул в окно. Метель успела закончиться, и облака стали светлеть, и вскоре из-за них должно было показаться солнце. – Пойду я, что ли, снежок вокруг сторожки почищу, намело, так намело!
И исчез, захватив с собой лопату. Варя не заметила, как он успел опустошить свой стакан.
– Не переживала бы, нас хорошо кормят, – произнес отец, едва за сторожем закрылась дверь.
Варя уже доставала термосы, выставляя их на расчищенном от газет столе. Едва крышки оказались откручены, вверх пошел пар, и она в очередной раз восхитилась такой простой, но нужной вещью в этих холодных землях.
– Но я же старалась, – растерянно протянула Варя.
Отец вздохнул и потрепал ее по плечу.
– Ну, если ты сама готовила, это святое дело.
Он улыбнулся, и дочь ответила ему тем же.
Отец занялся едой, так быстро от нее избавляясь, будто не ел все время, что отсутствовал дома. Варя сидела молча напротив, подбирая нужные слова и все не решаясь начать разговор. Когда обед уже был почти уничтожен, она, наконец, решилась задать главный вопрос, интересующий ее несколько дней.
– Почему ты не появляешься дома? Вы с мамой поругались?
Отец замотал головой, запил очередную ложку еды чаем и отмахнулся:
– Ты не должна думать об этом. Это только между нами.
– Но ты не ночуешь дома, и совсем забыл о нас со Славой, – невзначай напомнила Варя, пряча взгляд.
– Вы со Славой всегда были близки с Томой, а не со мной. Будет лучше, если за вами будет приглядывать она, – обнадежил отец.
Где-то в семейном архиве хранились фотографии маленькой Вари и отца, где они улыбаются в камеру щека к щеке. Все, кто видели этот снимок, говорили об их схожести. Черные волосы, узкий подбородок, темные глаза и большие брови, крепкая фигура, а еще множество родинок на белой коже по всему телу. С отцом она действительно не была близка, однако это не значило, что Варя не заметила его ухода.
– Значит, развод? – поникшим голосом заключила она и отвернулась, пытаясь скрыть трясущийся от слез подбородок.
Ей было уже двадцать. Она была взрослым самостоятельным человеком. Но такое известие снова превращало ее в ребенка, ощущающего всей душой, как мир трещит по швам. Как не самая крепкая семья трещит по швам. Нельзя достаточно вырасти, чтобы спокойно воспринять расставание родителей. Одна из аксиом жизни, что они любят друг друга и всегда будут вместе, ломается, а вместе с ней и одна из множества свай, на которых ты стоишь. Не упадешь, но недостаток опоры будет сопровождать всегда.
– Твоя мать не хочет лечить Славу, – грубо бросил отец, наконец, теряя самообладание. – Она считает, что свежий воздух и эта чертова тайга его вылечат лучше, чем реабилитация в Москве, на которую мы так долго копили. Она чуть не отдала эти деньги какой-то бабке, которая обещала отшептать Славу. А я не дал. И это стало для твоей матери обидой века.
Варя молчала, до боли сжимая кулаки под столом. Вся семья сильно устала за последние семь лет. Особенный ребенок – это каждодневной труд, и в последний год они добились того, что Слава почти не отличается от обычных детей. Конечно, у родителей могли сдавать нервы. Но развод?
– Вы же вдвоем за ужином заявили нам, что хотите переехать сюда. Что реабилитация закончена, и теперь нужна выносливость организма, вслед за которой и мозг сможет переживать большие нервные потрясения с меньшими потерями. И крайний север лучшее место для этого.
Отец со звоном отбросил от себя ложку, полностью теряя аппетит. Варя немного жалела, что вынудила его на этот разговор, однако ей хотелось все знать до конца.
– Понимаешь, Варька, твоя мать наслушалась своих подруг о том, что тайга излечивает даже неизлечимые болезни, и какую-то из них вообще от порока сердца излечила. Вот только исчезновение ее диагноза – не чудо, которым она пытается вылечить Славу, а врачебная ошибка. В роддоме поставили патологию абсолютно здоровой девочке. Но наш Слава болен, и это видно невооруженным глазом, поэтому тайга ничем ему не поможет. Нужно ехать в Москву. А твоя мать тянет время, которого у Славы не много.
Он говорил это сквозь зубы, то злясь сильнее, то переходя на крайнюю усталость. Варя не сомневалась во всем сказанном, однако верила, что найдет хоть что-то, что может опровергнуть услышанное.
– Мама не дает везти Славу в Москву? То есть у нас есть деньги, договоренности с больницей, Слава абсолютно готов, и мама просто не дает?
Папа развел руками.
– Она им не верит. Говорит, что пока Славу лечили, несколько раз чуть не убили. Больше она не намерена верить людям в белых халатах.
– А его, правда, чуть не убили?
– Много раз. Равнодушие некоторых врачей обходилось большими усилиями неравнодушных впоследствии. Твою маму это сильно подкосило.
– А тебя нет? – возмутилась она, неожиданно принимая сторону матери. – Тебя бы не подкосило видеть, как твой сын умирает, и никто не собирается ему помочь?
– Мы сейчас не об этом…
– Об этом! – прикрикнула Варя, и отец вытаращил на нее удивленные глаза. – Я не говорю, что жизнь в отдалении от цивилизации его спасет. Я говорю, что стоит быть чуть терпимее к ее беде.
– Это и моя беда тоже. Считаешь, для меня эти семь лет были лучшими в жизни? Нет. Я пахал как проклятый, оплачивая капельницы по сто тысяч, реабилитации, занятия с тренерами, а потом всю ночь слушал, как она бедная родила больного ребенка и теперь на нее косо смотрят в больницах. Ох, как это ужасно! – отец театрально всплеснул руками, и Варе стало невыносимо противно от его издевательского тона. – Она ни дня в этой жизни не работала, но смела попрекать меня деньгами, которые шли на лечение Славы и ей на ногти не оставалось!
– Мне плевать.
Отец опешил, чуть приоткрывая рот, но из него не вылетело ничего, кроме тяжелого вздоха.
– Мне плевать, – повторила Варя, поднимаясь из-за стола. – Плевать, кто из вас больше вложил в Славу, плевать кто виноват в его болезни, плевать что еще вы не поделили. Слава болен, и он сын вас обоих в равной степени. И если ты можешь просто сбежать из дома, чтобы не видеть того кошмара, что с ним происходит, то мама не может. И я не могу. Потому что Слава нуждается в поддержке. И ты поступаешь ужасно, когда бросаешь нас одних с этой проблемой, пап.
– Вся проблема – в промытых мозгах Томы, – прикрикнул отец, тоже вставая на ноги. – И твои она тоже изрядно попортила, раз ты думаешь нормально так разговаривать с отцом. Вот и живите своим женским царством, посмотрим, что из Славки тогда вырастит. А теперь иди, пока отец за ремень не взялся.
Он вышел, громко хлопнув дверью, так что она ударилась и распахнулась снова. Варя же засуетилась, скидывая термосы в сумку и выскакивая следом. Она бежала вперед, не замечая Михалыча, и пытаясь как можно скорее исчезнуть отсюда.
Больше интересоваться делами родителей ей не хотелось ни при каких обстоятельствах. И Слава тоже не должен участвовать в этом – повторяла она про себя без конца.
Но спросить мать про реабилитацию все же стоит. Это важнее их разборок.
Варя вернулась домой, когда они со Славой уже освободились: дом оказался открыт, а в прихожей скопилось несколько пар обуви. Варя их пересчитала и поняла, что две явно лишние.
– Ма-а-м!
Быстро сбросив куртку и шапку, Варя толкнула дверь на кухню, застывая, так и не переступив порога.
За столом сидела соседка Ирина и учительница, имя которой как назло вылетело из головы. Вроде, ее звали Елена. Наверное, они пили чай, явно мило общаясь с мамой и Славой до того, как дверь распахнулась, а теперь неловко замолчали, приковав взгляды к появившейся Варе.
– Доброго дня! – первой отмерла Ирина, поднимая руку в знак приветствия. – А мы здесь решили вас навестить. А то как-то не по-человечески получается: соседи и не знакомы!
– Здравствуйте, – кивнула учительница.
Слава проигнорировал появление сестры, старательно вырисовывая что-то на бумаге. Белое пятно на изгибе брови притягивало взгляд, как не старайся.
– Здрасьте, – критично кивнула Варя, оборачиваясь в коридор в поисках матери, но той на горизонте не оказалось. Не к Славе же они пришли? Еще свежи были воспоминания об увиденном в доме Ирины, и по коже поползли мурашки даже под теплым свитером. – А где Настенька? Дома оставили?
– Она на занятиях, – первой нашлась учительница, почему-то смущенно розовея. – Сначала школа, потом художка.
– Младенец?
Она нахмурилась, даже не зная, что ответить. Варя в свою очередь была удивлена еще сильнее.
– Моей дочери семь, – медленно, проговаривая каждую букву, произнесла Елена.
С губ Вари сорвался нервный смешок. Она перевела взгляд на Ирину, с хлюпаньем попивающую чай из блюдца и не участвующую в разговоре. Поняв, что все внимание сосредоточено на ней, она улыбнулась, отмахиваясь:
– Дети быстро растут!
– Прошли сутки, – неожиданно зашипела Варя, бросаясь к столу.
Учительница вздрогнула, выливая чай на белую блузку, вскочила со стула и растерянно замерла. Глаза ее стремительно расширились, а подбородок затрясся от наступающих рыданий, будто случилось что-то непоправимое.
В день знакомства Варе показалось, что они ровесницы. Теперь же отчетливо виднелись взрослые черты и нежные, не знавшие тяжелой работы, но все же возрастные руки. На правой красовалось обручальное кольцо.
Которого не было – в этом Варя была уверена.
– Могу я… – стала блеять Елена, но была перебита резким:
– Первая дверь направо.
Она исчезла, и вместе с ней весь доброжелательный настрой Ирины. Старуха отшвырнула блюдце от себя, оставляя на столешнице стремительно растущую лужу, и поднялась, гневно и презрительно глядя Варе в глаза:
– Ты чего лезешь, куда тебя не просят? Живи сама, а в чужую семью нос не суй.
– Мне плевать на вашу семью, пока вы не лезете в мой дом, – тем же тоном ответила Варя, совершенно не пугаясь. – Пошли вон, и чтобы рядом со своими я вас не видела, понятно?
– Поздно.
Ирина улыбнулась, поглаживая сидящего рядом Слава по голове. Варя видела, как от каждого движения в кудрявой шевелюре добавляется седых волос. Будто ее пальцы были испачканы мелом, и от прикосновений волосы окрашивались белым, впитывая цвет во всю длину.
Долго думать она не стала – схватила со стола нож, которым совсем недавно намазывали масло на бутерброды, и со всей силы вогнала в предплечье старухи. Руки затряслись намного позднее, когда Варя осознала, что сделала – ткань блузки стала пропитываться кровью. В глазах начало плыть, к горлу подступила тошнота.
– О, господи…
То была не дворняга, кинувшаяся на нее на улице, желая разорвать. Нож торчал в человеческой плоти.
И это сделала она. Медленно к ней поступала паника от осознания, что на самом деле только что произошло, но Варя всеми силами пыталась ее подавить, мысленно повторяя:
«Эта ведьма пришла за ее братом. Другого выхода не было. И если потребуется, то Варя сделает это вновь»
Ирина зашлась криком, а она в это время собрала Славу в охапку и вывела прочь с командой:
– Бегом в свою комнату!
Так часто протестующий в последнее время брат неожиданно кивнул и побежал сломя голову по лестнице. Варя взяла лопату, стоящую в прихожей, и, выставив ту перед собой, вернулась на кухню.
Ни крови, ни ранения не было. Ирина сидела в углу на стуле, как ни в чем не бывало, со здоровой рукой, и рассматривала рисунки Славы. На них карандашом был нарисован силуэт мужчины с непропорционально длинными руками и ногами и маленькой головой. Лица у него не было.
– Поздно, – повторила Ирина, выкладывая альбом перед Варей. – Мальчик уже приглянулся ему. Пришло вам время подумать, чтобы не продешевить. Он ведь все может, чего не проси.
– Кто? – уже ничему не удивляясь, бросила она. – Кто, мать твою?
Сердце колотилось в груди, а лицо наверняка покраснело. Ирина критично обвела ее взглядом и щелкнула пальцами.
– Ты с ним знакома. Он хочет сделки именно с тобой. Давно ты во времени проваливаешься, деточка?
– Хочет? – нервно рассмеялась она, отставляя лопату и указывая гостье на дверь. Истерика от только что пережитого стресса наступала, и сдержать ее было невозможно. Казалось, еще секунда, и Варя либо расплачется, либо точно приложит эту сумасшедшую по голове. – Перехочет.
– Смотри. Чем больше сопротивляешься, тем ему играть интереснее. И тем хуже тебе придется.
Варя не ответила, а лишь снова указала на дверь.
Именно в этот момент на пороге кухни появилась мама. Она бегло осмотрела обстановку, поджимая губы и направляя на дочь осуждающий взгляд. Возмущению ее не было предела.
– Ой, а вы уже уходите? Варь, ты зачем в кухню грязную лопату притащила, еще и перед гостями?
– Фокусы показывала, – выдохнула Варя, не прерывая дуэли взглядом с Ириной. Старуха улыбалась ей так приветливо, что по коже полз предательский холод. Неужели мать этого не замечала? – В самом деле, им уже пора.
Но та легко замотала головой.
– Что вы, мы никуда не торопимся. К тому же, Лена что-то совсем застряла в ванной, пойду, помогу, что ли.
Мама обменялась с ней улыбками, а едва дверь за соседкой закрылась, в Варю полетело полотенце.
– Ты что опять устраиваешь? Хочешь, чтобы мы и здесь жили как отшельники? – гневно зашептала мама, тряся дочь за плечи. – Милейшие люди, а ты им лопатой угрожаешь!
– Они напугали Славу! – тем же тоном ответила Варя. – А мне угрожали!
Мама не поверила. Она всегда верила кому угодно, но не собственной дочери.
– Чем тебе учительница и бабушка на пенсии с малолетней девочкой на руках могли угрожать? – едва удерживая смех от ее глупости, спросила она.
– Ты не понимаешь!
– И Слава сказал, что ты сказала ему бежать в комнату. Это же совершенно не гостеприимно, Варя!
Она не знала, что может ответить матери. Шум воды в ванной стих, и они разошлись по разным углам кухни, будто этого разговора и не было. Сидеть и улыбаться соседям Варя точно бы не смогла, поэтому сбежала, не дожидаясь их появления. Она поднялась к Славе, намереваясь сообщить, что его срочно нужно переводить в другой класс, если не школу. Он учился там меньше недели, и вряд ли будет сильно расстроен, а подобные меры просто необходимы. Чем дальше он от этой семьи, тем лучше всем.
Варя не могла объяснить, в чем было дело – то, что она видела, не поддавалось никакому разумному объяснению. Зато опасность всегда чувствовала заранее, в отличие от матери, сидящей у разбитого корыта, когда уже поздно. И ее брат этим корытом не станет. Она сделает все возможное и невозможное, как делала с самого его рождения.
Слава сидел на ковре, положив рядом лист бумаги и старательно выводя все тот же силуэт. Рассматривая его с порога, Варя допустила мысль, что именно так в фильмах показывают одержимость чем-либо. Как навязчивая мысль, он занимал все больше места в голове брата, и рано или поздно намеревался вылезти наружу.
И все это вина учительницы и ее чокнутой матери.
Не обращая на себя внимания, Варя прикрыла дверь и села рядом со Славой. Лишь когда он закончил, поднимая на нее голову, решила спросить:
– Это твоя учительница познакомила тебя с… твоим другом?
Он замотал головой.
– Елена Федоровна хотела помочь. Спрашивала, чем я болею.
– И что ты ей ответил?
Слава засопел, думая. Взгляд его снова упал на окно, откуда в комнату просачивались лучи солнца.
– Что я не болею. Как ты учила, – кивнул он и затаил дыхание, ожидая ее реакции.
Варя поджала губы, понимая, что этого разговора не избежать. Хотелось бы откладывать его как можно дольше, но Слава уже взрослый парень. Пора ему все объяснить.
– Слава, ты болеешь, – с трудом произнесла Варя, сжимая его плечо и наблюдая потрясение на лице. – Но никто в этом мире не должен этого знать, понимаешь? Все, кого ты встретишь, захотят ударить тебя именно туда, где болит. И будут наблюдать, как ты корчишься от боли. Не все люди такие, но большинство. Поэтому не стоит показывать им свои слабости. Только с семьей ты может быть собой, понимаешь?
Слава нервно сглотнул, явно удивленный ее реакцией.
– Но ты говорила, что я не больной.
– Ты и не больной, – кивнула Варя, подмигивая ему. – Правда, же?
Слава с запозданием, но кивнул в знак согласия. Его большие, светлые глаза бегали по ее лицу в поисках правильного ответа. Он выглядел таким потерянным, таким испуганным, что Варе стало не по себе. Она ни в жизни его не трогала, но почему тогда он следит за каждым ее движением? Почему вздрагивает?
– Ты боишься меня? – поразилась Варя, убирая руку и пытаясь глубже заглянуть в его мысли.
Слава быстро замотал головой, на мгновение переводя взгляд куда-то ей за спину. Варя развернулась, но кроме окна и пустого угла ничего не увидела.
– Твой друг прямо сейчас здесь?
– Я хочу бутерброд! – внезапно подскочил Слава и схватил ее за руку, поднимая и утягивая за собой. – Пойдем на кухню!
– Ты же только что…
– Бутерброд!
Варя очнулась уже на середине лестницы, резко обретая власть над собственным телом и останавливаясь. Слава тоже замер, развернувшись к ней, и весело заявил:
– Хочешь, я сам сделаю?
– Ты что, мелкий проказник, уводишь меня из комнаты? – полушутливо спросила Варя, прищуриваясь.
На самом же деле внутри нее все похолодело. Неужели тот, кого она видела за окном, теперь появлялся и днем? Или, того хуже, жил прямо в Славиной комнате?
– Бутерброд! – только и заявил брат, самостоятельно убегая на кухню и не оставляя сестре выбора.
Соседи покинули их дом, мамы на кухне тоже не оказалось. Рисунки так и лежали на столе, притягивая внимание. Варя замерла, рассматривая один из них, пока Слава брал хлеб и тянулся к холодильнику за колбасой, даже взял доску с полки. Только когда все это заняло половину стола, и Слава взгромоздился на стул коленями, удерживая самый большой нож для мяса, Варя, наконец, отмерла.
– Может, для колбасы подойдет нож поменьше? – попыталась исправить ситуацию она, пока кое-кто не отрезал себе половину руки.
Варя достала из ящика старый нож не больше собственной ладони и протянула Славе. Пока он готовил бутерброды, она прошлась по первому этажу, но маму так и не нашла. Когда вернулась, альбома на столе уже не было.
Слава сидел на стуле рядом, старательно жуя хлеб с колбасой. В окне уже стемнело, и только силуэт безликого господина был виден среди непроницаемой тьмы, не разгоняемой даже светом ближайшего фонаря. Он стоял напротив соседского дома, обхватив ладонями-культями дымоход, будто пытаясь согреться. Поняв, что за ним наблюдают, тот обернулся, глядя светящимися глазами на абсолютно пустом лице прямо Варе в глаза.
А на голове Славы тем временем появилась еще одна седая прядь.
Глава 6. Мой папа
Ночью Варя почти не спала. Постоянно просыпалась, вскакивая на кровати, вставала и шла к двери Славы, чтобы заглянуть через щель и удостовериться в том, что он в порядке. Она сбилась со счета, сколько раз выходила, а в какой-то момент поняла, что то же самое действие преследует ее и во сне.
Ей не нравилось ничего из того, что происходило. И она понятия не имела, что с этим делать.
– Нужно уезжать, – вслух подумала Варя, сидя на кровати и гипнотизируя часы.
Те показывали половину пятого.
Поняв, что уснуть сегодня не выйдет, она спустилась на кухню, но и там на жестком стуле скоро стало неудобно сидеть, поэтому ноги повели в гостиную.
Родители хранили старые фотографии в вельветовых альбомах, из которых те часто выпадали, и некоторые из них потерялись. Но Варя хорошо помнила, что еще черно-белые, выцветшие снимки мамы в шубке и шерстяном платке, повязанном крест на крест под плечами среди собак, она точно видела среди них. Возможно, и дедовские сохранились.
Ее голову все никак не хотели покидать мысли о мамином рассказе. Особенно после того, как уже четверть Славиной головы поседела. Если у дедушки были такие же проблемы, может быть, соседи здесь и не причем? Варя уже не была уверена, где сон, а где реальность, и допускала мысль, что могла перепутать одно с другим. Возможно, никакого удара ножом и не было, и это ей лишь приснилось?
Она немного почитала в интернете, но так и не нашла причин подобного. Волосы седеют в луковице, и видно их становится только со временем, когда те отрастают – Славины же теряли цвет буквально на глазах. Будто их в самом деле покрасили.
Отношения с братом у Вари неожиданно наладились. Он больше не вырывал руку, не отвергал объятий и снова очаровательно ей улыбался. Только глаза почему-то казались ей абсолютно чужими.
Стараясь ступать тихо, Варя прокралась мимо лестницы в гостиную, наощупь включая свет. Напротив телевизора стоял длинный дерматиновый диван, способный вместить всю семью, вдоль оставшейся стены тянулся шкаф-купе с почти полностью стеклянными створками. В нем хранились документы, фотографии и другие сверх важные вещи, которыми почти никогда не пользовались.
Одна из створок заедала, и отец все никак не мог ее починить. Та издала протяжный скрип, и Варя замерла, прислушиваясь. Удостоверившись, что никто не проснулся, она залезла на стул и стала перебирать документы, занимающие почти всю верхнюю полку. Здесь были и свидетельства о рождении и браке, и паспорта родителей, отцовский военный билет, второй комплект ключей от его машины и мамино золото в шкатулке.
Если тайник найдут, то у семьи Карасевых не останется ничего.
Наконец, под стопкой разрозненных папок Варя нашла вельветовый альбом. Ярко-оранжевого цвета, на обложке его была серебряная наклейка, но она стерлась, и узнать о содержании было невозможно. Варя прижала альбом к груди, аккуратно спускаясь со стула.
Половину дивана заняло содержимое полки, которое переместилось на него во время поисков, поэтому Варя плюхнулась с противоположного угла, устраиваясь поудобнее, и открыла альбом.
Маминых фотографий, цветных и черно-белых здесь было предостаточно – Варя пролистывала целые развороты от нетерпения. Наконец, начали появляться детские, и вот она уже нашла тот снимок с собаками, так хорошо запомнившийся. Варя посмотрела еще несколько, но, перевернув страницу, поняла, что дальше идут ее собственные детские фотографии.
– Быть не может! – потрясенно прошептала она, судорожно возвращаясь.
Пришлось идти сначала.
Листы были двойные, и Варя стала просматривать не только вставленные снимки, но и пространство между страницами на случай тайника. Альбом уже подошел к концу во второй раз, и Варя поднялась, собираясь бросить эту заведомо провальную идею, как прямо под ноги из-за обложки опустилась маленькая фотография.
То ли паспортная, то ли для какого-то другого документа. На ней был изображен мужчина, половину лица которого занимала длинная борода, а над ней располагался массивный нос и большие глаза. Лицо его обрамляли белые, едва заметные на потертом снимке короткие волосы.
Варя перевернула фотографию, в надежде найти хоть какую-то подпись, но увидела лишь дату снимка, год которой стерся от времени.
Двадцатое февраля.
***
На улице было так же темно и холодно, как и всегда. Варе казалось, она сама с каждым днем все сильнее впадает в спячку, и утро с вечером оказываются неотличимы друг от друга. Она постоянно терла глаза от усталости, почти не спала по ночам и совершенно забросила учебу. Все мысли были о Славе.
– Врач сказал, что это может быть еще один сбой мозга, – шепотом сообщила мать, присаживаясь напротив следующим утром. – Господи, неужели Слава повторяет судьбу отца? В жизни его в тайгу не пущу!
– Тогда тайга придет к нам, – тоскливо заключила Варя, кусая от волнения губы. – Может, мы переедем обратно? Весь сбой начался именно здесь.
Мама покачала головой.
– На оставшиеся деньги сложно жить, не то, что куда-то переехать.
– Но этот дом стоит намного меньше, чем наш на побережье, который вы продали!
– Почти все, что осталось, ушло на то, чтобы выплатить кредиты и долги, которые накопились за время лечения Славы. Сейчас переезд мы не потянем.
Варя замолчала, мысленно решаясь на один из самых серьезных разговоров в своей жизни.
– У меня есть деньги.
Мать усмехнулась, отмахиваясь от нее. Но дочь была серьезнее, чем когда-либо, и при взгляде на нее веселье испарилось. Варя же сжимала под столом карту в кармане, боясь, что та выпадет даже через закрытую молнию.
– Откуда у тебя могут быть деньги? Ты же так и не пошла работать, а продолжаешь сидеть на моей шее, – устало заключила мать, прищуриваясь.
Варя откинулась на спинку стула, пряча взгляд. Она не понимала, почему чувствовала вину, однако та переполняла ее до дрожи в руках и заикания, даже мысленно.
– Бабушка отдала мне их перед смертью. Она копила на случай, если не смогу поступить на бюджет. Там хватит на переезд и первое время.
– И ты… ты… – не могла подобрать слов мать, мгновенно краснея и поднимаясь из-за стола, чтобы нависнуть над ним в угрожающей позе. Варя ожидала, что та разозлиться, но сейчас мать была просто вне себя от бешенства, словно родная дочь ее предала, тем, что сохранила подаренные ей деньги. – Ты все это время молчала? Когда мы так нуждались в этих деньгах? Когда мы брали кредиты и…
– Это мои деньги. Бабушка подарила их мне. Мы никогда не голодали, чтобы обращаться к ним, а с остальным вы с отцом справлялись.
Варя говорила тихо, пряча взгляд, и отлично слышала, как тяжело мама начинает дышать. Катастрофа надвигалась.
– Ах ты, неблагодарная эгоистка! Славе нужны были деньги на реабилитацию, мы с отцом едва концы с концами сводим все это время, а ты…
– А ты хотела слить эти деньги на какую-то знахарку! – вспылила Варя, тоже вскакивая и больше не собираясь сдерживать свой гнев. – Папа мне все рассказал! Это он не дал тебе их потратить!
– Так и иди к своему отцу, если он такой святой! – прошипела мать. – А Ирина не знахарка, она молитвами людей лечит. И она согласилась помочь совершенно бесплатно. Потому что сама столкнулась с такой болезнью у внучки. А твой отец бездушная скотина! Ему всегда было плевать на вас!
Дальше Варя не слышала. Она медленно отходила от кричащей матери, потрясенно открыв рот. Когда дар речи вернулся, Варя сглотнула, перебивая:
– Ты отдала Славу Ирине?.. Ты…
– Я единственная в этом доме, кому не все равно, что с ним будет! – стояла на своем мать, и с силой ударила по столешнице кухонным полотенцем. – И ему становится лучше! Молитвы работают, и уже неделю у Славы нет приступов!
– Да будьте прокляты вы обе! – взвизгнула Варя, и из глаз брызнули слезы. Боковым зрением она заметила, что из-за угла выглядывает перепуганный Слава с рюкзаком на плечах. Только он и помог ей вернуть самообладание. – Мы обсудим это вечером. Иначе Слава опоздает.
Мама закатила глаза.
– Здесь нечего обсуждать. Это мой сын. Не твой.
– Мой брат.
Варя развернулась, не дожидаясь ответа, и хлопнула кухонной дверью. Минута ей потребовалась, чтобы восстановить дыхание. Только после этого она махнула рукой, подзывая Славу и натягивая унты, куртку и шапку сама, помогая одеться и ему. Мать не вышла их проводить, и это было к лучшему – им следовало сбежать как можно скорее.
– Слав?
– М? – ответил он громко, так что даже хрустящий под ногами снег не помешал услышать его голос.
– А ты хотел бы вернуться домой, на юг?
Слава задумался, крепче сжимая Варину ладонь в шерстяной варежке. У нее сердце рухнуло в пятки и перестало биться на время его молчания. Но испуганно заколотилось сразу после слов:
– Наверное, нет.
– Почему? – пытаясь не выдать расстройства, спросила она. – Тебе что, не нравилось там?
Он кивнул.
– Нравилось. Но здесь лучше.
– Чем?
Варя отпустила его и закрыла калитку, одной рукой удерживая лопату. Она всегда стояла в прихожей, и мать не могла заметить, как дочь ее унесла. И отнюдь не для того, чтобы попытаться отыскать под метровым слоем снега мерзлую землю.
Вместо того, чтобы двинуться в сторону школы, Варя направилась к соседскому дому с лопатой наперевес. Только в одном его окне горел свет, и по занавескам поехали тени, складываясь в силуэт женщины с младенцем на руках.
– Варь…
– Держись за спиной.
Шагая по вытоптанной дорожке к воротам, Варя, наконец, знала, что должна делать. Больше списывать увиденное на сны и прятаться от реальности она не станет – именно эта старуха делает все, что происходит со Славой. И наверняка когда-то сделала с ее дедушкой.
А оставлять все как есть Варя точно не станет.
Замка она не нашла, поэтому ногой оттолкнула калитку так, что та ударилась о забор. Пес сразу же подскочил, скалясь и рыча, на что у Вари не дрогнул ни один мускул – только лопата оказалась закинута за спину, рискуя в любой момент полететь в пса.
– Молчать, – зашипела Варя, будто он мог ее понять.
Слава держался рядом, и она то и дело слышала, как тот шмыгает носом и ойкает, почти хватаясь за ее ногу, но сразу же отступает от стыда. Варя держала его позади себя, чтобы тот чувствовал защиту.
Она не могла объяснить, почему была уверена, что справиться со взрослой злой теткой, имея только лопату. Намного лучше для этого подошло бы ружье или пистолет, но дядя Леня остался на побережье, и другого оружия здесь было не найти. Отец хранил свое в сейфе, но вскрыть его Варя не смогла, как не пыталась угадать код. Едва она услышала о том, что ведьма сотворила со Славой, весь страх испарился, и даже лопата стала не такой бесполезной в ее глазах. Не важно, что или кто будет пытаться ее остановить – Варя ляжет костьми, но все исправит.
Пес пригнулся, продолжая рычать, но не встал на пути к дому. Варя прошла мимо, не поворачиваясь к нему спиной ни на мгновение, и лишь миновав место, доступное на цепи, толкнула тяжелую дверь.
– Хозяева дома? – гаркнула она, выставляя лопату острием перед собой.
В прихожей оказалось темно. Только тонкий луч теплого света полз по паркету, приглашая ступить внутрь. Дверь за спиной захлопнулась от ветра, отрезая путь к отступлению. В этот момент до ушей долетел высокий голосок:
– Спи-ко, ди-тя ми-ло, у сер-деч-ка близ-ко, спи да по-спи, боль-ше вы-рас-ти…
Он был столь нежен и ласков, будто пел не человек, а мяукала кошка, и только прислушавшись можно было различить слова. Полы тихо поскрипывали под шагами – тот, кто баюкал ребенка, медленно переступал с ноги на ногу, совершенно не заботясь о гостях.
Варя сделала шаг по направлению к двери, откуда доносилось пение, и Слава за спиной сделал то же самое. Она успела пожалеть, что взяла его с собой, хотя сначала это казалось хорошей идеей – выбить из Ирины то, что поможет все исправить, и сразу же применить на Славе. Вот только теперь, заглядывая в щель, Варя припомнила вид мертвого младенца и испугалась. Что может ждать их там? И сможет ли Слава спать после этого ночами?
И не сделает ли разозленная старуха подобного с ее братом, если даже собственную внучку не пощадила?
Колыбельная должна успокаивать и помогать заснуть, но от пения Ирины Варя чувствовала лишь нарастающее беспокойство и ползущие под одеждой мурашки. Руки чуть тряслись, и лопата могла в любой момент выпасть из них.
Перехватившись крепче, Варя еще раз убедилась, что Слава держится позади, и толкнула лопатой дверь.
В детской было пусто.
Буквально пусто. Ни колыбели, ни шкафа, ни пеленального столика. Даже обои, светлые в розовый цветочек, были сорваны до голых бетонных стен. Пол потемнел, будто покрылся гарью от долгого пожара.
И в центре комнаты стояла Ирина с грязным, обугленным одеялом в руках, свернутым в треугольник. Она продолжала петь, прижимая его к груди, и Варя поняла, что ужасно боится увидеть Настеньку. Пусть лучше окажется, что сверток пуст.
– Бу-дет Лю-ба мол-цеть… – продолжала петь Ирина, покачиваясь по кругу.
Свет упал на ее голову, откуда до края свертка висела седая коса.
Варя перешагнула порог, не опуская своего оружия. Пение тянулось, и она открывала рот, хотя не могла вымолвить и слова. Мозг сбивался с собственного темпа, полностью повинуясь мелодии, и Варя уже не могла удержать лопату наготове.
Та опустилась, как и руки, и комната начала плыть перед глазами. Со всех сторон обступила нега, в которую хотелось погрузиться с головой, так что на сопротивление не осталось сил. Варя почти потеряла связь с реальностью, если бы не крик Славы:
– ВАРЯ!
Испуганный, истошный. Варя увидела лишь, как в проеме мелькнула тень, и уже бросилась за ней. Только на мгновение она разглядела, как старуха с седой косой утаскивает Славу на руках прочь. Входная дверь захлопнулась за ними сразу же, перед самым носом. Варя со всей силы навалилась на нее, но та встала как литая, словно часть стены. Еще один удар плечом, потом лопатой – бесполезно.
Варя бросилась к окну в кухне, но и то оказалось заперто. Темнота расходилась от удаляющегося силуэта Ирины, а в ушах стоял лишь крик Славы.
Какая же она дура!
– Только попробуй его пальцем тронуть… – прошептала Варя и кинулась к кухонным ящикам.
Они оказались столь же пусты, как и детская. Варя пробежалась по остальным комнатам, но кроме голых стен ничего не нашла. Она уже отчаялась, когда пальцы нащупали небольшой складной нож, который все же положила после встречи с бродячими псами. Рукоятка легла в ладонь, и легкое движение выпустило лезвие.
– Не дождетесь, – пообещала Варя в пустоту.
И крепче сжала его, оборачиваясь вокруг себя в надежде придумать, как с его помощью можно выйти из этой чертовой западни.
Взвесив нож в руке, она двинулась на кухню, где окно находилось ближе всего к калитке. Примерилась, но поняла: им окно не разбить.
На глаза попался кухонный гарнитур. Деревянный, с выдавленным узором, наверняка очень дорогой. Но хозяйка все равно его бросила.
Варя улыбнулась. На радость ей бросила.
Открыв дверцу, она воспользовалась ножом как отверткой и стала медленно выкручивать болт. Варя молилась, чтобы металл не сломался и не погнулся, но тот, похоже, был из настоящей стали, непоколебим ничем.
– А что ты делаешь?
От неожиданности рука сорвалась, и большой палец прорезало лезвие, на одну треть погрузившись в подушечку. Варя по привычке сунула раненый палец в рот, и тот быстро стал наполняться кровью.
Словно почуяв ее, пес во дворе залаял.
Варя обернулась, замечая в проеме ребенка. Девочку, в ночной сорочке и двумя косами, одна из которых почти распустилась. Подмышкой она держала медведя.
“Моей дочери уже семь”.
– Ты кто? – грубо бросила Варя, поднимая нож перед собой.
Будто он мог спасти от призрака.
– Настя, – пожала плечами она, и стало заметно, как кости на ключицах торчат даже через ткань.
Призрак не пытался напасть или хотя бы поинтересоваться в ответ об имени. Настенька просто топталась на пороге, накручивая на палец кончик белой косы, и рассматривала паркет под ногами.
Поворачиваться к ней спиной Варе совершенно не хотелось – даже отвести взгляд приравнивалось в ее голове к полной капитуляции. Однако вторая петля на дверце была раскручена недостаточно, чтобы вырвать руками, а драгоценное время утекало.
Все же решившись на маневр, Варя на мгновение оторвалась от Настеньки, в два движения откручивая дверцу, а когда развернулась обратно, на девочке не было ни одного живого места.
Вся кожа на лице, шее и руках была исполосована глубокими порезами, из которых текла и пропитывала одежду густая кровь. Та быстро прокатывалась по детскому телу, капая на пол, и каждая капля звучала в голове набатом.
Варя перевела взгляд на лезвие, понимая: только им можно сотворить такое. Им и невероятной жестокостью.
– Кто… сделал это с тобой? – сорвалось с губ прежде, чем вспомнился главный совет из фильмов ужасов: никогда не говори со странными жертвами в странных местах.
Она нарушила его уже дважды.
Настенька пожала плечами и подняла на нее глаза – один из них полностью залила кровь.
– Это все из-за папы.
– Папы? – удивилась Варя. – Кто же твой папа?
Настенька указала пальцем на окно. Варя ничего не видела, кроме темноты, словно кто-то завесил его черной тканью с обратной стороны, но сразу поняла, о чем она говорит.
– Дым – твой папа?
Она замотала головой, топая ножкой – послышался звон костей в мешке.
– Он забрал моего папу. Папа плохо себя вел.
Картина медленно стала складываться воедино. Настенька давно умерла, истерзанная непутевым отцом, а та, с кем Варя говорит, лишь ее призрак. Как и мертвый младенец. Ирина призвала его благодаря дымному человеку, и теперь должна приносить ему жертвы.
Сначала отца Настеньки. Потом Вариного деда. А теперь очередь дошла и до Славы.
Варя подняла дверцу, оценивая вес, а потом со всей силы ударила по стеклу. Оно задребезжало в раме, но не разбилось, как она рассчитывала.
– За калитку все равно нельзя выйти, – проскулила Настенька за спиной.
– Тебе – нет, – мигом отозвалась Варя, нанося еще один удар ровно в центр. – А мне можно. Я живая. И Слава живой. И твоя бабка не посмеет что-то с ним сделать!
Последние слова она зарычала с такой злостью, что удар получился сильнее предыдущих. Стекло поддалось, лопаясь и рассыпаясь большими осколками, один из которых угодил Варе в щеку, а второй пролетел мимо, наверняка угодив в призрака.
Она вынула кусок, даже не поморщившись, и почувствовала теплую каплю, стекающую по коже. Обернулась к Настеньке, но на ее обезображенном лице нельзя было понять, куда угодил осколок, и стало ли больно девочке от удара.
– Ты… в порядке? – снова зачем-то обратилась к ней Варя и снова одернула саму себя за это.
Настенька ничего не ответила, просто отводя взгляд.
В кухню стал проникать холод, мгновенно отрезвляя. Варя надела шапку, плотнее застегнула куртку, намотала шарф по самые глаза и облачилась в варежки, прежде чем пытаться пролезть через раму. Она была уверена, что поместится, но другое дело осколки, торчащие из рамы капканом. С одеждой можно было попрощаться – одна надежда, что через толстый пуховик стекло не порежет.
Проверив рукой крепость ставни, она пролезла головой и половиной тела на улицу. Одни осколки, словно сахарные, опадали от любого прикосновения, другие стояли железными копьями, так что Варя старалась сплющиться, как джунгарский хомяк. Когда обе ноги также ощутили под стопами узкий деревянный подоконник, с которого в любой момент можно было соскользнуть и полететь вниз, Варя позволила себе оглядеться.
Прямо под окном сидел разъяренный пес. С его пасти капала слюна, а стеклянные глаза следили за каждым Вариным движением, чтобы напасть в подходящий момент. Он больше не рычал и не гавкал, нет – теперь пес вел себя как охотник.
Как волк.
В голову как назло пришла мысль, что волки всегда бросаются к шее, чтобы как можно быстрее перегрызть артерию, в то время как собаки чаще грызут ноги и руки. Тем собаки безопаснее – они могут не сообразить. Волк же нацелен убить.
То ли мороз был так силен, что подошва мгновенно стала пластиковой и начала скользить по подоконнику, то ли ноги мгновенно ослабели от страха, что Варя едва не рухнула прямо в открытую пасть пса – только комок снега обрушился ему на нос, а она крепче вцепилась руками в ставню, чтобы устоять.
У нее было лишь два варианта: отпустить и рухнуть на дорожку, где если она не переломает себе позвоночник, то угодит к свирепому псу в зубы, или надеяться, что сможет устоять здесь лишнюю секунду и придумать план безопаснее.
Размышлять не пришлось – нога соскочила с подоконника, и Варя повисла на ставне всем весом, безвольно размахивая ногами в попытке найти опору. Долго петли не выдержали, и через мгновение она повалилась вместе деревянной доской вниз, не успев даже сгруппироваться. Машинально схватившись за раму, Варя сразу же разжала руки, взвизгнув от внезапной боли – осколки впились в кожу даже сквозь варежки. Заснеженная тропинка пришлась на живот и руку, колено подвернулось, ставня отлетела в сторону, и крик вырвался прежде, чем она завопила во весь голос.
Пес бросился ей на спину, с остервенением раздирая капюшон. Снег вместе с синтепоном посыпался в разные стороны, в то время как она пыталась подняться и сбросить собаку с себя, понимая: если перевернется, то точно не оставит себе шансов.
Варя нащупала в кармане нож, который уже спас ее один раз, и со всей силы воткнула в ближайшую к голове лапу пса. Тот взвыл, на мгновение отступая, и снег перед Вариными глазами стал стремительно окрашиваться в алый.
– Не трогай Моську!
Упускать момент она не собиралась – вскочила, едва собака замешкалась, и понеслась к забору, на безопасное расстояние.
Но только теперь поняла: у пса нет ошейника, а калитка закрыта на ключ с обратной стороны.
Снова загнанная в угол, Варя прижалась спиной к забору и оглянулась в сторону пса. Тот лежал на боку, поскуливая, положив голову на колени абсолютно здоровой Настеньки. Она прижалась к нему всем телом, рыдая и стирая слезы со щек вместе с кровью.
– Мося, только не умирай…
Лапа, в которую Варя только что воткнула лезвие, оказалась здорова. А бок все больше намокал, окрашиваясь темным.
Она так и застыла, не в силах оторвать взгляда от этой картины. Вид израненного пса на коленях маленькой девочки, плачущей и молящейся за его жизнь, заставила ее на мгновение забыть обо всем, что двигало ею все это время.
– Кто все это сделал? – снова спросила Варя, нисколько не надеясь на ответ.
Но Настенька неожиданно подняла голову, глядя на нее таким ненавистным взглядом, словно именно она сделала это с ней и Моськой.
– Папа.
– Твой папа?
– Мой папа, – кивнула Настенька и прижалась щекой к голове Моськи, закрывая глаза. – Твой дедушка.
***
Тома сидела за столом, медленно мешая ложкой чай в кружке, лишь бы не идти в школу. Мать только принесла рыбу с улицы, и вместе со льдом забросила в кастрюлю.
Сегодня на обед будет уха. Как и вчера, неделю назад, год. Словно ничего кроме рыбы в этом поселке не было.
Отец собирался на зимовье.
Он уходил с собаками в лес, жил там в подготовленной избушке и охотился несколько месяцев до возвращения. Тома ждала этого времени с упоением – целых два месяца дома будет тихо. Без скандалов. Без бессонных ночей.
Иногда она размышляла, что было бы, уйди отец навсегда. Должно быть, тогда они с матерью зажили бы.
Но ненадолго. Сами они не вытянут быт, а север жесток. Ошибок не простит.
Она наблюдала из окна, как фигура отца удаляется в сторону леса с Тайгой и Барсом. Те идут в шаг с отцом, полностью повинуясь его воле. Тома с облегчением вздохнула, поднимая глаза с дороги, и натолкнулась на соседское окно. Там девочка глядела на нее столь же удивленно, как и она сама. Ее звали Настей, и она часто сидела в школе на задних партах Томиного класса, будучи дочкой классного руководителя.
Тома никогда не обращала на нее внимания – визгливая избалованная девчонка, каких много – но теперь почувствовала укол ревности. Почему та наблюдает за ее отцом?
Она показала ей кулак через стекло и задернула шторы, не дожидаясь реакции – пусть только подойдет к кому-то из ее семьи!
Соседи жили бедно: пенсионерка, молодая учительница и малолетняя дочь. У них не было ни денег, ни опоры – в тринадцать Тома это уже понимала. Как и разговоры матери с подругами о том, откуда такая взрослая дочь у недавно начавшей работать после учебы Елены Федоровны. Она была милой и безобидной, часто даже не могла справиться с Томиным классом, и приходилось вызывать завуча – но учителей в школе не хватало, поэтому ей приходилось вести еще и седьмой класс. И черт бы с ней, со слабохарактерной истеричкой. Бесило Тому в ней то, как часто она и ее мать обращались к родителям, а тем более – к отцу.
То дров наколоть, то льда натаскать, то баню растопить, то еще чего-то – фантазия у Ирины и ее дочери не заканчивалась. По итогу половину времени между зимовьем он проводил в их дворе.
– Мы же соседи, должны помогать друг другу, – объяснял отец, поедая принесенный из гостей пирог, который получил за очередную «помощь». – Жить всем тяжко, а без мужика особенно!
– А в спальне у нее ничего не сломалось? – спрашивала в ответ мать, уперев руки в бока. – Ты иди, почини, она и отблагодарит тебя на месте.
– Люба, ну что ты говоришь такое? Тем более при дочери.
– Ой, иди с глаз долой! – отмахивалась мать.
Ходить к ним отец не прекратил, наоборот, проводил все больше времени вне дома. Тома была рада этому – чем меньше он находился с семьей, тем меньше пил и скандалил. Так она думала до тех пор, пока мелкая Настя не заявила, что Томин отец теперь ее.
Это было родительское собрание по случаю итоговой контрольной за год. Мать приболела и прийти не смогла, поэтому пошел отец.
Пока Елена Федоровна вела собрание, Тома с одноклассниками, свалив рюкзаки в коридоре, сидели прямо на них, сползая на пол, и обсуждали предстоящую истерику классной.
– Я вас умоляю, – отмахивалась Наташа, закатывая глаза. – Опять разрыдается, что говорить не сможет, и родители будут ее успокаивать. Что она может-то, кроме слез?
– Ага, а потом батя за ремень, что я учительницу до слез довел! – усмехнулся Серый и поднял палец вверх. – Вот мне оно надо? И не объяснишь ведь, что ей пятно на юбке покажешь, она и зарыдает.
Услышав знакомое слово, оживилась и Леся.
– Кстати, вы видели ее юбку? Она ее, наверное, с девяностолетней старухи сняла!
– Ага, прям в гробу! – рассмеялась Наташа, а следом за ней и остальные.
– И больше не стирала!
– Какая стирка, юбка же колом стоит!
– Ей идет!
Тома тоже хихикала, сидя рядом, однако общего веселья не разделяла. В году у нее выходило целых четыре тройки – отец такое точно не простит, да и мать тоже. С каждым годом она училась все хуже, а родители никак не могли смириться с тем, что если она закончила на отлично начальную школу, то не обязана всю жизнь получать пятерки. Класс продолжал смеяться, накидывая все новые шутки про классную, в то время как Тома заметила идущую к ним по коридору Настю. Та раскраснелась, сжала кулаки и двигалась так грозно, словно была готова стукнуть каждого из них.
– Эй, пирожок, кто тебя обидел? – тоже заметил ее Серый.
Все сразу развернулись в сторону Насти.
– Я не пирожок, – прошипела сквозь зубы она, топая ножкой. – И мама моя хорошая! Не смейтесь над ней!
Обида кипела внутри маленького тела магмой. Она и вправду была довольно пухлой, хотя все говорили, что их семье вечно не хватает денег. Правый глаз у нее косил в сторону, а лицо периодически перекашивало в судороге, отчего их семью заклеймили еще сильнее. Больной ребенок – расплата за бабушкино колдовство и мамину распутную жизнь – так шептались жители поселка.
Репутация матери, болезнь вместе с пухлыми щеками наверняка делали нахождение Насти в школе просто невыносимым.
– Правда? И где же твой папа, если твоя мама такая хорошая? – ядовито поинтересовалась Наташа. – У всех хороших женщин есть мужчины. Куда же сбежал твой отец?
– Да кому нужна беременная малолетка? – поразился Серый, щелкая Настю по лбу. – Мамку твою бросили. И тебя бросили.
Настя, задыхаясь от наступивших слез, закричала на весь коридор:
– Это не правда! Не правда! Не правда!
Но чем больше она кричала, тем громче смеялся седьмой “А”. Успокоились они только, когда дверь распахнулась, и из класса повалили родители. Все школьники сразу вскочили и думать забыли о Насте, строя раскаявшиеся мины и пряча взгляд.
Только Настя не забыла.
И едва в коридоре появился отец Томы, закричала изо всех сил:
– Вот мой папа! Вот! Смотрите!
– Замолчи! – зашипела Тома, давая ей затрещину.
Но это только сильнее раззадорило Настю. Она кричала до тех пор, пока все не услышали, и Елена Федоровна не утащила ее в кабинет за руку, стремительно краснея. Краснела и Тома под взглядами одноклассников и их родителей, не понимая, как реагировать на подобное. В ее картину мира это просто не укладывалось, поэтому вместо того, чтобы сразу прекратить любые мысли в эту сторону, она смогла лишь рявкнуть Серому:
– Заткнись!
И уйти следом за отцом.
Тома не решилась спросить у него по дороге домой, а когда она переоделась, в отце уже была рюмка. Не нашлось удачного момента и на следующий день – в их семье не было принято обсуждать подобное. Что говорить – подобного в их семье и не случалось никогда.
Зато в понедельник Серый не упустил момента напомнить всему классу об этой ситуации:
– Это что, получается, Томка, Владимир Сергеевич такой мужик, что на две семьи может жить? Твоя мать как, не ревнует его ко второй жене?
Рядом сразу появилось множество зевак, ожидающих следующего хода. Когда назревает конфликт, всегда находятся жаждущие зрелищ.
И Тома их даст.
Серый стоял над ее партой, упираясь ладонями в столешницу. Тома подняла на его самодовольную рожу глаза, улыбнулась в ответ, и быстрее, чем тот успел сообразить, воткнула циркуль в тыльную сторону ладони.
Он вскрикнул, отталкивая ее, и она рухнула на стул.
– Ты что, дура?! – заверещал Серый, прижимая к кровоточащей ране другую руку.
– Попробуй еще что-нибудь сказать про мою семью – узнаешь, – холодно произнесла Тома под потрясенную тишину, опустившуюся на класс.
Потом было разбирательство, директор, кудахтающая мать Серого. На все вопросы Тома отвечала:
– Он оскорбил мою семью.
– Ты понимаешь, что тебя могут в комнату милиции поставить на учет? – кричала мама, когда они уже шли по улице после посещения директора.
– Пусть.
– Пусть? Володя, скажи ей! Скажи, что она ломает себе жизнь из-за какого-то дурака, которого через год не вспомнит!
– Все правильно она делает, – грозно ответил отец, хлопая ее по плечу.
Только когда они оказались дома, а дверь была плотно закрыта, Тома объявила:
– Серый сказал, что ты, пап, живешь на две семьи. Нашу и Елены Федоровны. Что Настя твоя дочь. И она сама так говорит.
Отец отвел взгляд, опираясь рукой о стену. Мать громко втянула воздух, так что Тома подготовилась к скандалу, но сказала лишь:
– Доигрался в спасителя?
– Спасителя? – сразу же зацепилась Тома, заполняя повисшую тишину. – Что это значит? Мам? Пап? Что это значит?
– Иди в комнату.
– Но я хочу…
– Иди в комнату, я сказал, – прорычал отец, поднимая на нее такой грозный взгляд, что Тома могла только повиноваться.
Больше Серый и словом не обмолвится о ее отце, да и Настю с Еленой Федоровной донимать перестанет. Мама Томы договорится с его родителями, и дела с милицией замнут, тем самым, ни о каком учете речи больше не пойдет.
В ее семье за следующие полгода не вспомнят об этом. Тома возненавидит Елену Федоровну, будет пререкаться и сбегать с уроков без объяснений, а учительница ни разу не настучит родителям, словно будет чувствовать вину. Отец больше не сунется в соседский двор. В какой-то момент Тома даже перестанет видеть Настю, как напоминание об этой ситуации, и начнет жить как раньше.
Но потом отец уйдет на зимовье и не вернется. Тогда мать достанет отцовское ружье и пойдет в дом Елены Федоровны.
Над поселком прогремит четыре выстрела, но все они не достигнут цели. Тома попытается сжечь соседей, но и эта попытка не увенчается успехом.
А через двадцать шесть лет уже Тамара Владимировна вернется сюда, чтобы просить у Елены Федоровны и ее матери сделать с ее сыном то же, что когда-то они сделали с Настей.
Просить милости у бога тайги, какую бы цену он не выставил. Верить, проводить ритуалы, соблюдать все обычаи. Жить так, как Тамара всегда презирала.
У нее отлично отпечаталось в памяти, как выглядела Настя перед их отъездом. Живая, здоровая, счастливая. Отец пал жертвой ради нее, и Тамара готова принести такую же.
Только бы Слава жил.
Глава 7. Белые слуги тайги
Настенька с псом исчезли, и кровавые пятна на снегу вместе с ними. Варя оглянулась, но не заметила вокруг ни единой души. Даже в ее собственном доме не горел свет, создавая чувство полного опустошения.
Варя не сразу поняла, что плачет. Только когда по привычке попыталась утереть влагу с лица и ощутила, как пальцы прожгло болью.
Порез от лезвия оказался сущим пустяком – при свете фонаря Варя смотрела, как мелкие раны кровоточили на ладонях. Попробовала почистить снегом, но кровь только выступила с новой силой. От боли хотелось кричать, но Варя закусила губу, сдерживаясь. Она сжала обеими ладонями шарф и разрезала его ножом на две половины. Одной плотно перевязала правую руку, другой – левую. Вязала на совесть, так что едва чувствовала собственные пальцы. Хотя дело могло быть и в морозе, становящимся почти невыносимым.
Варя опустилась на снег, ощупывая локоть и колено. От прикосновений становилось больно, и кожа припухла, однако не настолько, что говорить о переломе. Все эти сваи у домов – прыгала бы с первого этажа обычного дома, обошлась бы парой царапин.
Идти было тяжело, однако она поднялась и стала осматривать калитку. Замок был с обратной стороны, и единственным способом выбраться отсюда оставалось перелезть через забор.
Варя нервно усмехнулась, проверяя опору поврежденной ноги и сгибаемость ладоней, и взвизгнула.
– Чтобы вас…
Она злилась одновременно и на себя за беспомощность и физическую слабость, на мать за то, что втянула в это Славу, на старуху Ирину за ее ритуалы, на весь этот чертов поселок! Если бы ее семья осталась на юге, все было бы как раньше!
Слава. Вот, ради кого ей нельзя опускать руки. Даже если от рук этих остались лоскуты. Варя зацепилась за эту мысль мертвой хваткой, и продолжала повторять, пока сжимала прутья забора пальцами, забираясь наверх. Когда прыгала в сугроб и чувствовала, как больная нога вот-вот подвернется.
Варя бросилась к собственному дому, на ходу вытаскивая ключи и дрожащими руками втыкая его в замочную скважину. Три поворота, но дверь не поддалась – кто-то изнутри закрылся на ночник. Черт, черт, черт!
Она постучала по окнам без особого энтузиазма, потому что в прошлый раз ее так никто и не впустил. Варя снова всем нутром ощущала нереальность происходящего, будто мир заволокла дымка, а движения непозволительно замедлились. В день, когда ее пригласила в гости Ирина, было то же самое.
Варя вернулась на дорогу, даже не захлопывая калитку, и хотела броситься в сторону леса – все нутро подсказывало ей, что именно там стоит искать Славу – но путь снова был перегорожен псом.
Несколькими псами, рьяно раздирающими тушу оленя у самой кромки тайги.
Хотя они были довольно далеко, Варя живо представила, как кровь из раны окрашивает снег рядом и заставляет его таять, почти физически почувствовала запах свежего, только разделанного мяса, так что ее едва не стошнило.
Она сделала несколько шагов назад, стараясь ступать как можно тише, но морозный хруст белого покрывала под ногами выдал ее – псы одновременно повернули головы в ее сторону.
Оскал исказил грязные морды, и все четверо пригнули спины, готовые броситься в любой момент. Варя неожиданно поняла, что выглядят они точно так же, как и несколько дней назад, разве что находятся у леса, а не среди домов. Словно…
Такие же призраки.
Варя бросила быстрый взгляд на собственную калитку, но осознала, что уже прошла ее. Чтобы спрятаться за ней, нужно немного, но все же приблизиться к псам, а от этой мысли сердце заколотилось в висках, а к горлу подкатил ком.
Тем временем они оставили оленя и стали медленно, но вполне заметно приближаться. Псы тяжело дышали, а с приоткрытых пастей капала кровь со слюной.
Варя резко развернулась и пустилась в бегство по направлению поселка. Там много людей, и гнать ее собаки долго не станут, побоявшись отпора – в этом она была абсолютно уверена. В конце концов, не бросят же ее прохожие на растерзание псов?
Нога мгновенно прошла от выброса в кровь адреналина, и Варя неслась быстрее, чем запоминала дорогу. Петляя между домами, искала глазами любой предмет, который мог бы послужить ей оружием. Нож в кармане она не принимала во внимание – псы ее загрызут скорее, чем выдастся момент воткнуть его короткое лезвие в ближнем бою.
Запах крови казался ей все ближе, и ком вновь подступал к горлу.
Те неслись следом за ней, рыча и лая, будто сообща гнали добычу в ловушку. Варя представила, как вожак приказывает разделиться, и вот на повороте перед ней выскакивают еще несколько, после чего бежать ей больше некуда.
Они могли напасть на нее в любой момент, но не делали этого, будто просто отгоняли прочь. Это успокаивало и тревожило ее одновременно – что ведет их за ней, если не голод?
Солнце не думало подниматься над поселком, и самым освещенным местом продолжала быть школа, видимая почти из любой точки. К ней и бежала Варя, надеясь укрыться. В конце концов, у охраны должно быть хоть какое-то оружие.
Ноги сначала проваливались в снег, чтобы потом катиться по накатанному льду перед крыльцом – Варя не упала только потому, что не останавливалась – и когда тяжелая дверь отсекла ее от собачьего лая, ноги подкосились, а она опустилась прямо на плитку без сил.
Псы продолжали лаять, и Варя молилась, чтобы никому не пришло в голову сейчас выйти на улицу. Она сидела, прижавшись спиной к двери и зажмурившись, и беззвучно рыдала.
Варя не может справиться даже с призраками. Не такая Славе нужна сестра. А она всего лишь слабачка. Даже не способна превозмочь собственные страхи.
Это же всего лишь собаки! А она человек, так почему беспомощна против них, не имеет когтей и зубов? А оружия у Вари, чтобы хоть чем-то прикрыть несовершенства, просто нет.
А как бы ей пригодилось заряженное ружье…
Но откуда ему взяться в школе?
Варя утерла слезы и, держась за стену, медленно поднялась. Лай псов не умолкал, однако он словно остался на другом слое восприятия, и теперь она слышала только гул ламп над головой. Не увидев никого за стеклом, Варя прошла мимо охраны, застывая в пустом коридоре около раздевалок. Должно быть, урок в самом разгаре, раз не слышно ни одного детского вздоха. Это не плохой расклад, если ей нужно найти оружие.
В школе Вари был и автомат Калашникова, и пистолет Макарова – учитель по ОБЖ даже учил пятиклассников стрелять. Программа в школах страны должна быть одинакова, а значит и здесь нечто стреляющее можно найти.
Стараясь ступать как можно тише и незаметнее, она приблизилась к расписанию в поисках нужного предмета. Основы безопасности жизнедеятельности преподавались в одном и том же кабинете, к удивлению Вари, носящем тот же номер, что и в ее старой школе – сто двенадцатый. Это было так неожиданно, что еще минуту Варя сверяла номера у разных классов, не веря глазам. Сейчас там как раз вели занятие у восьмиклассников, так что придется подождать до перемены.
Варя в последний раз обернулась к окну охраны и, удостоверившись, что там никто не появился, зашагала в сторону нужной рекреации по серой, кристально чистой плитке.
Как же часто здесь моют полы, что сразу после начала урока нет ни одного развода от грязной обуви?
Варя задумалась об этом лишь на мгновение, после чего снова двинулась в сторону кабинета.
Дверь оказалась приоткрыта. Белая, на вид картонная, она чуть качалась от движений воздуха, словно в кабинете кто-то открыл окно. Оттуда доносился приглушенный свет, хотя рекреация была погружена в полумрак. Варя аккуратно приоткрыла ее, заглядывая внутрь, но заметила только опустевший класс. Запах моющих и сырого дерева ударил в нос, а следом взгляд зацепился за открытое настежь окно, через которое уже успело намести снега на подоконник.
Лицо Вари обдало холодом, а следом уши разрезал приближающийся лай. В несколько шагов она оказалась рядом и захлопнула деревянное окно, больными пальцами прокручивая задвижки – на металле остались красные следы. Варя с ужасом ждала, пока собаки окажутся под окном, но этого так и не произошло. Лай продолжал доноситься, то слабея, то становясь громче, но темнота плотной завесой отделяла Варю от всего, что происходило на улице. Она словно потеряла глаза, зато обрела сильный слух и почти животное обоняние.
Для нее мир словно расслоился, и остальные люди остались на другом слое, в то время как Варя перенеслась ближе к зверью и природе, действуя исключительно инстинктами. Рационализировать и обдумывать не имело никакого смысла, потому что и само происходящее не поддавалось объяснению. Теперь ничего, кроме интуиции, не осталось.
Варя отвернулась от окна, осматривая класс. Стандартное прямоугольное помещение с персиковой краской на стенах и деревянными партами и стульями, держащими в страхе колготки всех школьниц. За учительским столом дверь, там наверняка лаборантская, или как называют подобный кабинет в классах ОБЖ. Туда нельзя входить ученикам, и именно эта дверь Варе и нужна.
В несколько шагов оказавшись рядом, она потянула на себя ручку, но та не поддалась. «Должно быть, ключ где-то в учительском столе» – подумала Варя и полезла в ящики. Она достала много листков для самостоятельных, один потрепанный, наверняка еще советский учебник и целый лоток мела, но ключ так и остался не найденным.
Варя оглянулась, размышляя, где он может быть спрятан. Гул ламп над головой сбивал с мысли, а запах моющих раздражал нос, который приходилось вытирать рукавом. Теперь, находясь в освещенном месте, Варя могла видеть, как шарф на ладонях насквозь пропитался кровью, так что багряная жидкость уже текла на рукава и капала, разнося стук о пол на весь кабинет. Больше Варе было нечем перемотать их, да и это действие казалось ей абсолютно бессмысленным – остановить кровь все равно не выйдет. Ей нужна медицинская помощь. Кто-то, кто обработает раны и перебинтует.
Но это потом. А сейчас ее ждет брат.
При мысли о нем Варю захлестнула злость, перебившая всю боль в теле. Она приблизилась к двери, оценивая ту как полностью картонную, и со всей силы ударила плечом. Она, конечно, не так сильна, как агенты в фильмах, но со школьной дверью точно справиться.
От первого же удара та проломилась внутрь, оказавшись пустотелой. Вторую грань пробить было чуть сложнее, но Варя с разбегу налетела на нее, проваливаясь внутрь лаборантской и ощущая теперь боль еще и в боку.
– Ай! – воскликнула она, переползая через обломки двери.
Здесь было темно и тепло, и лишь лампа в углу разгоняла черноту вокруг, рисуя очертания предметов.
И не только предметов.
– Эффектное появление, – дрожащим голосом оценила Елена Федоровна, залезшая на стул с ногами и прикрывающая голову книгой.
При виде нее Варя усмехнулась, понимая, почему ключ она не нашла: кое-кто закрылся изнутри. Прекрасно.
Времени на приветствия она тратить не стала, подскакивая к Елене Федоровне с ножом в руке, чтобы прижать его к шее учительницы. Та сразу замерла, будто загипнотизированная, и лишь губы ее мелко подрагивали, выдавая надвигающуюся панику. На жалость не было времени, но Варя отметила всю беспомощность учительницы, и даже немного застыдила саму себя.
Но это лишнее. Какой бы бедной овечкой Елена Федоровна не казалась, именно ее семья забрала Славу. И Варя добьется того, чтобы они пожалели о своем решении.
– Еще эффектнее я сделаю тебя точной копией твоей дочери, если ты не вернешь моего брата, мразь, – прошипела она, почти касаясь лебединой шеи лезвием.
И так большие глаза сделались огромными, занимая почти половину лица, и Елена Федоровна вытянулась, пытаясь увеличить расстояние до ножа, но Варя нажала сильнее.
– Я… Я не знаю…
– Ответ не принимается, – осекла ее Варя, готовая в любой момент вонзить ей холодный металл по гланды. – Твоя мать украла его, и я хочу знать, где он находится. А еще где у вас здесь лежит оружие.
Елена Федоровна затрясла головой, даже не в силах что-то сказать. Она выглядела по-настоящему жалко: щеки покраснели от паники, глаза блестели, а дар речи вовсе потерялся в глубинах шока. И это был учитель, обязанный защищать детей. Такая первая полезет в аварийный выход, расталкивая школьников, лишь бы собственную шкуру сберечь. Сочувствие испарилось, и Варе стало до горечи во рту противно.
– Говори, мать твою.
Все еще не способная вымолвить ни слова, Елена Федоровна указала на шкаф, едва не задыхаясь. Поняв, что она абсолютно безнадежна, Варя убрала лезвие и распахнула дверцы, первым делом замечая сейф.
– Код?
Дрожащим голосом, но учительница все же назвала цифры, и сейф оказался открыт, являя оружие.
– Ты стрелять умеешь? – спросила Варя, краем глаза замечая, что Елена Федоровна пытается подкрасться сзади и заглядывает ей в руки. Автомат оказался тяжелым, оттого не менее хорошо лег в руки. Варя успела соскучиться по этому ощущению. Патронов, жаль, здесь было не найти. – Эй, ты слышишь меня вообще?
– У тебя кровь.
– Благодаря твоей матери, – прошипела она, нисколько не воспринимая заботу.
Елена Федоровна покачала головой, складывая руки на груди и заметно смелея, хотя теперь в руках было огнестрельное оружие. Без патронов, конечно, но приложить им все равно можно.
– Кровь нужно остановить, иначе ты просто вытечешь.
– У меня нет времени.
– Есть. До рассвета, – она обвела пальцем окно, намекая, что тот еще не скоро. – Сегодня Бауш. Праздник ночи. В школе никого нет, да и все предпочитают сидеть дома, чтобы не угодить в лапы жердяев. Еще двенадцать часов до конца.
– Как? – удивилась Варя, но сразу же попыталась скрыть свое потрясение, переходя в наступление: – Школа работает. Ты сама здесь! И не про какой Бауш я в жизни не слышала!
– Здесь все работает иначе. Никто не хочет попасть в лапы жердяя, – пожала плечами учительница.
Варя хмыкнула, выражая все свое сомнение в ее словах.
– Ты-то здесь. И никакой жирдяй тебя сожрать не пытается.
Вместо ответа Елена Федоровна зацепила несколько прядей у лица и потянула назад, снимая парик. Под шапочкой была спрятана целая копна седых волос.
– Я уже его. С рождения. Спасибо мамочке.
– Жирдяя? – потрясенно повторила Варя.
– Жердяя. Через “е”.
– Жердяя?
Ответом ей стал короткий кивок, но такое смирение в лице Елены Федоровны совершенно не успокоило. Наоборот, у Вари холод побежал по спине, а руки будто перестали чувствовать боль. Все, что осталось в голове, это желание не допустить такого же исхода для брата.
– Не хватало еще, чтобы Славу так в жертву принесли! Мне плевать на ваших богов, я иду за ним.
Варя было двинулась прочь, но поняла, что автомат без пуль почти бесполезен – разве что ударить им можно, но это вряд ли поможет при борьбе с волками или призраками. Елена Федоровна, воспользовавшись заминкой, появилась рядом и тихо произнесла:
– У нас дома есть настоящие ружье. Охотничья двустволка.
– Я туда не вернусь, – покачала головой Варя, хотя и разумное зерно в словах нашла. – Я едва сбежала, а ты хочешь меня обратно в западню привести? Не дождешься!
Елена Федоровна неуверенно передернула плечами.
– Я могу сама его принести.
– Так я тебе и поверила, – усмехнулась Варя, направляя на нее незаряженный автомат. – Вы же все здесь просто чокнутые!
Она чуть не рассчитала, вскидывая оружие, и едва сама не упала, теряя равновесие. Голова неожиданно закружилась, в глазах потемнело. Рука схватилась за край стола, оставляя на дереве кровавый след.
– В кабинете химии есть все, чтобы обработать рану, – не предлагая помощь, а лишь сообщая, произнесла Елена Федоровна.
Видя слабость Вари, она с каждой секундой все больше выпрямляла спину, все выше задирала подбородок. Может, еще пару минут назад она не могла сказать и одного слова, но теперь ощущала собственную власть над Варей. И опьянение от нее захлестывало так сильно, что даже во взгляде не оставалось ничего.
Кроме одного. Той едва заметной эмоции, которую Варя никак не могла понять.
– Зачем тебе помогать? – прошипела она, выпрямляясь и готовясь если не застрелить Елену Федорову, то приложить прикладом. – Зачем мне верить?
– У тебя нет выхода, – вздохнула она, обнимая себя руками. – У меня тоже.
С губ на этот раз сорвалась не усмешка, а целый приступ истеричного смеха, от которого из глаз даже брызнули слезы. Елена Федоровна удивленно захлопала ресницами, переминаясь с ноги на ногу и поинтересовалась:
– Тебе плохо?
– Ты даже не представляешь, – сквозь истерику замотала головой Варя. – За это долбанное утро я потеряла брата и трижды чуть не умерла, благодаря твоей матери, а ты строишь здесь овечку, которая сама в беде? Это так смешно, ты даже не представляешь!
Смех перешел в кашель, и вот Варя уже свернулась пополам, стремительно теряя воздух. Елена Федоровна наклонилась рядом, убирая с Вариного лица прядь, чтобы заглянуть в глаза.
– Ты всего лишь человек. Глупый, самонадеянный человек. Благослови бога, что я тебе помогаю, и делай то, что скажу. Сейчас же поднимайся и иди за мной, – тихо и нежно произнесла она, выпрямилась и направилась в сторону двери.
Без труда отперев замок, Елена Федоровна открыла то, что осталось от двери, и последовала дальше, куда взгляд Вари не мог дотянуться. Лишь когда ее силуэт исчез, она, наконец, смогла вдохнуть.
– Вот же тварь…
Варя решила прихватить ружье на случай, если придется защищаться – все же в ближнем бою оно бы и против ведьмы пригодилось – и последовала за ней.
Коридоры были столь же пусты и чисты, как и при первом Варином появлении. Только теперь она заметила, что в воздухе совершенно нет запаха капусты и компота, как всегда пахнет в школах. Сегодня же здесь витал лишь разъедающий ноздри запах от моющих.
Варя молча следовала за Еленой Федоровной, держа дистанцию в десяток шагов. Она двигалась грациозно, словно шагала по подиуму, с ровной спиной и поднятым подбородком, при этом отпустив руки вдоль тела. Длинная классическая юбка и блузка висели на ней, как на вешалке, не в силах скрыть болезненной худобы. Варе даже показалось, что руки Елены Федоровны слишком длинные для человека, но едва в голову пришла мысль об этом, она остановилась, складывая руки на груди и кивая в сторону:
– Нам сюда.
Елена Федоровна толкнула незапертую дверь и шагнула внутрь, включая свет.
– У вас здесь что, совсем ничего не запирают? – удивилась Варя, аккуратно ступая на порог.
Она наблюдала, как та уверенно пересекает пустой класс, двигаясь к лаборантской, и толкает дверь легким движением руки. Словно о замках в этой школе никто и никогда не слышал.
– Зачем? – произнесла Елена Федоровна, обернувшись, когда Варя уже не рассчитывала на ответ. – В ночь Бауш никто не рискнет покинуть свой дом.
– Кроме вас с матерью.
– И тебя.
Варя кивнула, но ответить не успела – Елена Федоровна исчезла в лаборантской. Оттуда послышался скрежет, что-то тяжелое упало, после чего она появилась с белым пакетом в руках. Уговаривать Варю никто не собирался – Елена Федоровна просто отняла у нее автомат, грубо сорвала шарф с ран и щедро засыпала ладони чем-то белым. Варя завопили от боли прежде, чем осознала, что это вовсе не соль, однако ощущения все равно были не из приятных. Дрожащие ладони не отпускали, и приходилось наблюдать, как белые кристаллы тают на кровоточащих ранах.
– Это поможет остановить кровь, – немного виновато произнесла Елена Федоровна, продолжая поддерживать едва не падающую в обморок Варю.
– Держи крепче. Иначе больше ничего держать не сможешь, – отозвалась учительница, сжимая ее ладони между собой, чтобы не просыпать ни крошки сахара.
Варя вздрогнула от ее холодного тона и внимательного взгляда светлых глаз, направленных в самое нутро. Таких же светлых, как и новые Славины, совершенно потерявшие какой-то цвет.
Признаться самой себе в страхе перед какой-то седой девушкой, пускай и дочерью ведьмы, она не могла, а потому продолжала пререкаться и храбриться, чтобы ни одна нота в голосе не выдала ее реальных эмоций. В самом же деле Варю пугало все, что происходило вокруг. В первую очередь из-за неизвестности. И незнания правил, по которым все исполняют свои роли.
Хотя ей самой сценарий выдать явно забыли.
– Ты что, проклинаешь меня? – самодовольно поинтересовалась Варя, язвительно поднимая бровь.
Елена Федоровна же пожала плечами, как делала настолько часто, что уже начинала бесить, и почти прошептала:
– Проклял вас тот, кто отправил в наш поселок.
Варя не была настроена на разговор, считая, что нужно как можно быстрее вызволять Славу, однако подкрадывались мысли, что без знаний о происходящем ничего и не выйдет: ее либо загрызут собаки, либо натолкнется на их божество и тогда неизвестно, что будет.
Она не верила ни единому слову. Но чувствовала, что если не найдет хоть какого-то объяснения, даже самого фантастического, точно сойдет с ума.
– Что за ночь Бауш?
Елена Федоровна аккуратно развела Варины руки в стороны, и лишний розовый сахар осыпался на пол. Кровь больше не текла, а сами раны чудесным образом закрылись, хотя Варе казалось, что их придется зашивать. Стряхнув с ладоней остатки, она обернулась в поисках антисептика, но Елена Федоровна ее остановила, чуть сжимая плечо:
– Не стоит. Сахар очистил рану от жидкости, так что бактериям негде размножаться. Спирт не обязателен.
Варя на мгновение замерла от ударившей по голове сумасшедшей догадке:
– Ты читаешь мои мысли?
Та улыбнулась, и теперь накрыло осознание, как же глупо это прозвучало.
– Их видно на твоем лице.
Подобрав юбку, Елена Федоровна присела на край парты и стала накручивать на палец, выпавший из пучка локон у лица. Варя подождала минуту, а когда уже хотела возмутиться, та вдруг заговорила:
– Наш поселок появился благодаря тайге. Есть на севере такое выражение – «лес всех накормит». Также рядом река, все, что нужно для жизни. Именно благодаря реке мы когда-то заинтересовали советское руководство, поэтому нам и завод построили, и школу, и администрацию, и больницу, и много чего еще. Сейчас завод умирает, и весь поселок вместе с ним. Но тайга все равно продолжает поддерживать нас. Знаешь почему?
– Оттуда приходит дымный человек, которого вы зовете жердяем? – догадалась Варя.
Елена Федоровна досадливо вздохнула, будто никак не могла донести знания до нерадивой ученицы, но все же продолжила:
– Он высок и строен, как сосны. Прозрачен, как морозный воздух, беловолос и белоглаз, как сам снег. Он несет в дома и людские сердца холод, если чувствует тепло. Он выходит ночами к домам, греет руки о дымоходы и заглядывает в окна, надеясь почувствовать хоть что-то в полной тишине севера.
Варя припомнила, как видела точно такой же образ совсем рядом, у соседского дымохода. Она тогда решила, что увидела его во сне, пока не заметила белеющую бровь Славы.
Жердяй нашел в их доме самого теплого человека. Самого огненного эмоциями и жаркого мыслями. Ярче, чем Слава, Варя детей не встречала. Но как только они переехали, он стал угасать.
– Ваш бог что, заморозит Славу заживо? – дрожащим голосом произнесла Варя, поднимая полные надежды получить отрицательный ответ глаза.
Елена Федоровна покачала головой.
– Нет. Ему не интересны трупы, – успокоила она, но мрачный вид говорил об еще больших проблемах. Здесь явно было большое «но». – Жердяй одинок. И мы здесь для того, чтобы развлекать его. Когда все спокойно – он приходит в бешенство. Самое страшное для него – скука. И холод.
Варя не сдержала удивления.
– А разве у людей бывает спокойно? Хоть в одной семье бывает спокойно? – произнесла она, качая головой в знак сомнения.
– Может, и не бывает, – легко согласилась Елена Федоровна, рассматривая линолеум под ногами. – Но самых активных, ярких, теплых людей он любит особенно. Настолько, что не хочет ни с кем делить. Больше всего тех, кого, по его собственному мнению, не ценят в семье. И это всегда оказываются дети. Взрослым затуманивают разум, мучают видениями, чтобы они не замечали изменений в собственных детях. В то же время их просто подменяют. На вид те же, но уже и не их дети.
– А чьи же тогда? – потрясенно спросила Варя, едва подбирая слова.
Все, что рассказывала Елена Федоровна, едва ли укладывалось в голове. Но именно за последние слова мозг зацепился, и пока та собиралась с духом, чтобы продолжить, они набатом звучали между висков.
– Бауш – это двенадцать жердяев. И каждый из них хочет тепла и уюта. Поэтому они впитывают жизнь и воспоминания детей, чтобы переселиться в их тела и вернуться к ихсемье. Постепенно память самого жердяя стирается, и он живет как человек, но восполнить тот огонь уже не может. Вот, зачем нужны дети. Чтобы менять души в Бауш. Старые уходят жить человеческую жизнь, новые заступают на их место. И так продолжается уже много лет. Детей меняют уже много лет, – покачала головой Елена Федоровна, обнимая саму себя, – Жердяи стремятся стать смертными и прожить короткую человеческую жизнь, только бы не испытывать невыносимый холод и одиночество целую вечность. Ради этого они готовы пойти на все. И у них есть такая возможность раз в двенадцать лет. В ночь Бауш.
Она шмыгнула носом, не поднимая головы, и Варю ударило осознание.
– Он забрал Настеньку, – могильным голосом произнесла она, и увидела все в наполнившихся слезами глазах.
Елена Федоровна вытерла их сразу же, а на губах расцвела улыбка, призванная скрыть горечь, однако все вышло наоборот.
– Он разрешает нам видеться, – оправдалась она, словно Варя могла осудить ее. Осудить, что та не сумела вырвать из лап чудовища собственную дочь и теперь жалуется на жизнь. Варя почти осудила. – Но каждый раз это какой-то… призрачный образ. Я не уверена, что Настенька вовсе жива. Она как была школьницей двадцать шесть лет назад, так и является ко мне в том же самом облике. И никогда ничего не рассказывает, только говорит, чтобы я не волновалась! А я живу от ее появления до появления.
– Это ужасно, – согласилась Варя, поднимая автомат руками с уже затянувшимися ранами. – Но я не собираюсь ждать, пока со Славой сделают то же самое. И не собираюсь здесь… Тебе что, уже за пятьдесят?
Елена Федоровна развела руками.
– Я не старею. С того самого дня. Бауш туманят головы людей, и они не замечают этого. Когда-то мать отдала меня жердяю, и он вернул. А Настеньку мне так и не вернул, – всхлипнула она.
У Вари сердце сжалось от вида ее слез. Каково это, ждать двадцать шесть лет, не зная, жив ли ребенок вовсе? Варя скорее бы пошла напролом, и даже умерла, но знала, что точно попробовала все. Но не смирилась бы.
– Если она жива, мы может вернуть их. Слышишь? Слышите, Елена Федоровна? Помоги мне, черт возьми!
Она затрясла ее за плечи, пытаясь привести в себя. Пальцы увязли в коже, словно в мешке риса, и Варя сразу отдернула руку. Провалившееся плечо на глазах выпрямилось, снова принимая человеческие очертания.
– Это…
– Подарок от него. Способность выскользнуть буквально из любых тисков, – поведала Елена Федоровна, мрачнея еще сильнее и выкручивая плечо, словно его свело судорогой. – Кроме его собственных.
Не понимая, что ответить, Варя по привычке заспорила:
– Ты, наверное, и не пыталась. Настенька ведь останется здесь в любом случае.
Елена Федоровна покачала головой, с болью улыбаясь.
– Куда я от него денусь?
***
– Я не пойду к нему! – закричала Лена, вскакивая из-за стола. – Не нужна мне его сила, и женой лесному духу я не стану!
Она кружила по кухне, не в силах остановиться от наступающей паники. Только вчера Лена готовилась к экзаменам, шила вечерами платье на выпускной, помогала матери с травами и мечтала, как уедет отсюда в город. Она мечтала стать учителем, и город мог помочь ей в этом.
Но сегодня ей исполнилось восемнадцать. И вместе с тортом мать принесла весть, перечеркнувшую все.
– Ой, дура, – плюнула она, глядя не Лену как на последнее ничтожество. – Этот обряд прошла я, моя мать, ее мать. И все мы стали сильными ведующими. А ты, балда малолетняя, хочешь наш дар загубить? Хочешь род прервать?
– Я не хочу быть ведующей! – воскликнула Лена, утирая слезы, и бросила матери в ноги, умоляя: – Мамочка, пожалуйста, не отдавай меня ему! Разве я была плохой дочерью? Разве не оказывала честь, не вела хозяйство и хоть раз отказывала в чем-то? Пожалуйста, не отдавай меня ему!
– Ты сама не ведаешь, о чем болтаешь, – отмахнулась от нее мать и пнула, так что заплаканная Лена отлетела на пол. Старуха поднялась на ноги и, глядя на ту сверху вниз, холодно произнесла: – Не реви. Гордись, что избрана им. До ритуала не смей покидать дом. И глотать отвары даже не думай – все опасные я уже продала, остальные вызовут только несварение. А теперь иди, иди с глаз долой.
Мать покинула сначала кухню, а потом и дом. Лена услышала, как заливисто лает Моська, радуясь, что его спустили с цепи. Мать предусмотрительно оставила охранника, который точно не позволит Лене выйти.
Она сидела на деревянном полу, не заботясь о холоде, и беззвучно плакала.
Сегодня. В последний день зимы Лена отправиться в лес без надежды на спасение – у кромки леса ее будет ждать родная мать. Она точно не позволит ей выжить.
Дом Ирины Мартыновны выглядел снаружи одним из многих частных домов, однако вокруг него всегда ходило много слухов. Во все времена люди ходили к ведующим за лекарствами и заговорами, но стоило исцелиться, как те вновь начинали шептаться и обходить стороной, будто и не переступали они никогда этот порог с мольбой о помощи. Снимали крест, а потом надевали, как ни в чем не бывало, будто могли скрыть собственное преступление.
А обращение к Ирине всегда считалось преступлением. Но лицемерные соседи забывали об этом, когда просить помощи было не у кого.
Но когда в поселке кто-то умирал, неважно от чего, Лена с матерью всегда просыпались от брошенного в окно камня. А если семья умершего в самом деле решала, будто это Ирина сделала наговор на смерть, под их забор лились помои, в окна бросали камни, Моську пытались травить. Так происходило каждый раз, и хотя со временем прямое вредительство заканчивалось, Лену все равно не принимали. Со временем в классе с ней перестали разговаривать даже учителя, а темные после уроков стали настолько привычными, что Лена собирала рюкзак раньше всех на последнем уроке и бежала вплоть до собственной калитки, боясь остановиться. Чувство страха настолько поглотило ее, что как только она ложилась спать, из глаз сами собой текли слезы.
Лена никогда не понимала, почему ее причисляют к матери, потому что была совершенно другой. Ее не интересовали травы, она стороной обходила тайгу и предпочитала запираться в комнате, едва слышала, как мать начинает шептать и разбрасывать пепел по дому. Закрывала уши, зажмуривалась и ждала, пока все закончится.
А в один день Лена нашла на кухне маленькую девочку лет четырех. Здесь как всегда пахло травами, так что запах отваров и бальзамов впитался в дерево, а еще горячим тестом и ягодами. Мать никогда не пекла пироги просто так, считая их похоронной едой, поэтому Лена напряглась, аккуратно ступая по дому.
Девочка сидела на стуле, мотая ногами и жуя пирожок с черникой, следы от которой размазались по всем губам и пальцам.
– Привет, – протянула Лена, отставляя школьный рюкзак и подходя к гостье. – А что ты здесь делаешь? Как тебя зовут?
– Соня, – ответила та с полным ртом.
– А как ты к нам попала? – улыбнулась Лена, присаживаясь рядом с девочкой. – Какие у тебя красивые косы! Хочешь чаю? У нас есть брусничный. Любишь бруснику?
Гостья закивала головой, так и не отвечая ни на один вопрос, а когда Лена подорвалась к чайнику, на кухне раздалось:
– Не стоит. Соне уже пора.
Лена обернулась, видя на пороге мать. Та стояла, чуть сгорбившись, в шубейке и оранжевом цветастом платке, который любила вязать на голову, когда шептала и варила отвары. То, что она взялась за платок, не сулило ничего хорошего.
Как, впрочем, и ребенок в их доме. Мать была нелюдима, и сами люди ее не слишком любили в ответ. Лене всегда было запрещено приводить домой подруг, да и друзей матери она никогда не видела. А теперь ребенок, так еще и без родителей?
– Иди ко мне, Соня.
От ее голоса по коже Лены побежали мурашки. Девочка же улыбнулась, слезла со стула и воодушевленно побежала к матери, будто та пообещала дать еще один пирожок. Лена наблюдала из-за угла, как мать надевает на нее ботинки, шубейку, шерстяной платок завязывает крест-накрест под руками и уводит из дома прочь, захватив с собой моток красных ниток.
Их использовали в лесу, чтобы не заблудиться среди одинаковых деревьев – уж очень часто дух леса путал следы, а иногда и водил по кругу до смерти. Красные нитки вязали на ветки, чтобы потом без проблем вернуться обратно по той же дороге.
Из окна Лена видела, как мать уводит Соню в лес. А через несколько часов, уже после наступления темноты возвращается.
Одна.
Когда Лена решит спросить, чем занимается мать, получит половой тряпкой по лицу и будет закрыта в нетопленной бане на целую ночь. Тогда уже настанет весна, но Лена задубеет настолько, что потом придется лечить ангину. Мать станет варить ей супчики и завязывать шерстяные платки на шею, желая, чтобы она как можно скорее выздоравливала, а Лену каждый раз будет бросать в дрожь от ее холодного взгляда.
А потом появится он.
Переведется из-за переезда родителей в десятом, и с первого же сентября получит авторитет в классе. У него будут серые глаза и самые пепельные волосы из всех, которые только приходилось видеть. Он всегда будет улыбаться и шутить, поэтому к нему выстроится очередь из девчонок.
Но на уроке он сядет рядом с Леной, на первую парту. А едва учительница отвернется, он улыбнется Лене и скажет:
– Я Лес. А тебя как зовут?
Окажется, что звать его на самом деле Елисей, а сокращение он придумал сам. А когда услышит имя Лены, неожиданно подмигнет ей и произнесет:
– «Ел» и «Ел». Думаю, это судьба.
Лена покраснеет и впервые за долгое время будет думать ночью о нем, а не о травле.
Он будет провожать ее со школы, они вместе станут прогуливать физкультуру и ходить там, где не встретить ни его родителей, ни ее матери. Лена будет планировать поступать в педагогический, Елисей – на инженера. Они найдут институты в одном городе, и в мечтах станут обсуждать, как проведут студенчество вместе. Лена как никогда будет мечтать вырваться от матери и поселка, где каждый ненавидит ее семью, вместе с ним.
Но все это будет до того, как мать объявит, что теперь вместо ребенка она отправит в лес Лену.
Она не знала, что случалось с каждым из них, но они точно возвращались. Мать рассказывала ей в детстве легенды о духе леса, который одинок и обречен ходить по людской земле и заглядывать в окна, чтобы хотя бы понаблюдать за человеческими делами. Сам же он никогда ничем не занят – и это его проклятие. Так говорили всем детям в поселке, но в семье Лены история имела продолжение.
Каждые двенадцать лет в ночь Бауш, чаще всего выпадающую на середину февраля, когда жердяи тушат солнце, они идут выбирать себе спутника на праздник. Живого, теплого человека, чья душа горит так ярко, что даже духи леса способны согреться от его сердца. Они заглядывают в окна и выбирают, после чего забирают его с собой. Поэтому в поселке в эту ночь зашторивают окна, выключают свет и стараются проспать сутки, чтобы ни одним шорохом не привлечь внимание жердяев.
Но со временем все больше людей следуют этой традиции, а значит, лесные духи остаются ни с чем. Поэтому матери Лены приходится помогать, приводя обладателей самых ярких сердец – детей.
Они всегда возвращались. Жердяи одаривали их силой и отпускали, а их семьи даже не замечали того времени, что провели без детей.
Но каждые двадцать лет у главы Бауш возникает желание одарить особо преданных людей. Ими пять поколений оказывались женщины семьи Лены, и каждая из них становилась ведьмой, которая больше никогда не могла уехать из поселка.
Именно этого Лена боялась больше всего – застрять здесь навечно, если этот самый дух откажется ее отпускать.
Лена не знала, сколько просидела так на полу, окропляя слезами половицы, но за окном не успело рассвести. Стук в окно пробудил ее от дремы, в которую она погрузилась когда истерика иссякла. Лена поднялась, опираясь на стул, и заметила странную дымку за стеклом. Она была полупрозрачной, и размывала двор, словно у Лены все еще были мокрые глаза.
Жердяй ее не дождался и явился к невесте самостоятельно.
Лена вытерла лицо и попятилась. Наткнувшись на стену, она поползла вдоль, зажимая рот ладонью, чтобы не выдать ни звука, в сторону двери. Тем временем тень стала появляться из-под подоконника, вырастая и закрывая собой окно. Лена ни разу не видела, как выглядит дух, всегда прячась под одеялом в ночь Бауш. Теперь он вырастал у нее на глазах, и она не знала, что может, кроме как бежать.
Даже лай Моськи не раздавался со двора – Лена на мгновение забеспокоилась, но поняла, что собака может и не принять его за угрозу. Все же, он не человек, против которых ее воспитывали.
Дым, казалось, протискивался из щелей окна, и Лена ощутила сладковатый запах, от которого сразу захотелось спать.
«Вот и все» – подумала она. Уснет, а проснется уже непонятно где, с жердяем, от которого она понятия не имеет, чего ожидать.
Как так вышло, что старая детская страшилка стала ее жизнью?
Тень тем временем росла, и свет от фонаря рисовал лишь силуэт, так что Лена даже не могла понять размеры. Смирившись со своей участью, она зажмурилась, готовая ко всему, чтобы не произошло.
Она примет уготованную матерью и лесным духом участь.
Глава 8. Жердяева жена
Стук в окно повторился. Потом еще раз, но уже настойчивее. Лена задумалась: с чего бы духу стучать в окно, если он может протиснуться куда угодно?
Силуэт дернулся, позволяя свету от фонаря озарить лицо гостя, и она бросилась к створкам, чтобы как можно скорее их распахнуть.
– Что ты здесь делаешь? – поразилась Лена, бросаясь Елисею на шею и впуская в дом морозный воздух.
– Так ты в школу не явилась, на домашний не отвечаешь, что мне думать? Если ты меня не впустишь, я сейчас сорвусь с подоконника прямо в пасть твоему дракону! – весело, однако немного с опаской произнес он, и Лена сразу же отскочила.
Она стала крутить головой в поисках часов, но поняла, что те застыли на семи утра – примерно в это время мать сообщила ей о сегодняшнем обряде.
– Сколько время? И что значит, не появилась в школе? Сейчас что, уже вечер? – сыпала Лена вопросами, пока Елисей забирался на кухню и отряхивался от снега.
Тот стремительно таял на полу, чистой водой растекаясь по паркету.
– Время уже восемь! Я тебе телефон оборвал, а ты сидишь и не отвечаешь… Подожди, ты что, плакала?
От его обеспокоенного голоса захотелось разрыдаться с новой силой. Елисей попытался заглянуть ей в глаза, но она отвернулась, обхватывая себя руками.
– Что случилось, Лен? Не могу представить причины, по которой ты пропустила уроки, – усмехнулся он, приобнимая ее за плечи и заставляя все же поднять голову. – Ну что, расскажешь?
Лена тяжело вздохнула, глядя на него грустно и обреченно, и тихо произнесла:
– Помнишь, мы хотели уехать?
– Конечно, – с готовностью кивнул он.
– Поздно.
Елисей нахмурился, пытаясь выловить в ее лице намек на шутку или хотя бы объяснение, однако остался ни с чем.
– Почему?
– Потому что так, – Лена отстранилась, разводя руками. Слезы с новой силой накатили на нее, и скрывать горе стало невыносимо. – После сегодняшней ночи будет поздно.
Сколько бы одноклассники его не убеждали, Елисей никогда не верил в слухи о ведьмовстве матери Лены. Он ни разу не задал ни одного вопроса, ни одного намека не проскользнуло в его речи, словно этого не было вовсе. Лена была ему за это благодарна.
Но теперь ей ужасно хотелось, чтобы Лес сам обо всем догадался, чтобы ей не пришлось объяснять все, что она и сама с трудом понимала. Хотела, черт возьми, чтобы он спас ее сейчас так же, как спас от одноклассников.
И, словно увидев все это в Лениных глазах, заключил:
– Значит, бежим прямо сейчас.
С губ ее сорвался смешок, но видя полное серьезности лицо Елисея, она потрясенно уставилась на него.
– Как? Вертолет будет только утром, и тот стоит столько, что мы в жизни не накопим!
– У меня есть деньги, – безапелляционно заявил он, подталкивая ее двери. – Иди, собирайся. Выходим через пятнадцать минут. Бери только необходимое.
– Как…
Лена не понимала ни слова из того, что Лес говорил. Как не понимала и то, что он собирался провернуть: им едва-едва исполнилось восемнадцать, они еще школьники, на дворе февральская ночь Бауш, кругом только лес и мороз, а вертолет будет только утром. На что они вдвоем могут надеяться? Пешком пройти тайгу насквозь до ближайшего города? Никто из них даже не знает, в какой тот стороне!
Видя сомнения, Елисей подошел ближе, обхватывая ее лицо ладонями, и произнес так, что губы Лены обдало дыханием:
– Ты мне веришь?
Ей хотелось верить. До зуда, до треска, до самых кончиков волос Лена хотела прямо сейчас уйти от ведающей матери и больше никогда не вспомнить о ней и о лесном духе, чьей женой она едва не стала. Прожить такую долгую и счастливую жизнь, что все это потеряется в памяти, вытеснится другими, приятными воспоминаниями. Рядом с Елисеем.
У них должно быть много общих счастливых воспоминаний, ведь так?
Лена поджала губы, искренне кивая, и унеслась в комнату. Первые минуты она потратила на то, что металась по комнате, не понимая, какие вещи могут понадобиться, куда бы они не попали. Ни времени, ни места на сумки нет, поэтому все, что ей нужно, стоит надеть на себя. Лена натянута на сорочку сначала платье, потом шерстяной свитер и юбку, под нее двое утепляющих гамаш и болоневые штаны. Наверх еще один свитер, только на пуговицах – неизвестно, насколько им придется замерзнуть. Прежде чем возвратиться к Елисею, который уже ждал в прихожей, Лена перевернула все шкатулки матери с украшениями и шубы, в одной из которых нашла отложенную тысячу, и спрятала ее в карман платья. Захватила две золотые цепочки на случай, если им станет совсем худо, и документы.
Она намотала шарф, спрятала толстую русую косу под пальто и надела меховые сапоги, в последний раз оглянула прихожую.
– Нам пора.
Елисей торопил, а Лена впервые в жизни не могла насмотреться на собственный дом. Она как никогда ощущала, что больше не вернется сюда. Не увидит кружевных салфеток на телевизоре, подоконниках и под банками с грибами, не наступит на скрипучую половицу, третью от входа, не услышит запах трав. На нее больше не упадет куртка вместе с крючком, который постоянно отрывается. Моська больше не встретит после школы у ворот.
Больше Лена сюда не вернется.
– Нам пора, – повторил Лес, и только теперь она услышала.
И крепче сжала его руку.
Моська послушно спала, сложив морду на лапы, и даже ухом не повела, когда они прошли мимо, за ворота. Лена хотела в последний раз встретиться с ней взглядом, попрощаться, может быть даже дать куснуть себя за руку, потому что особых нежностей она никогда не проявляла, а так хоть какое-то внимание. Казалось, словно ей вовсе все равно на Лену.
– Ты сказал, она едва тебя не съела, – припомнила она, не отводя взгляда от Моськи, пока Лес закрывал калитку на замок. – А теперь спит.
Тот неопределенно передернул плечами, не понятно от холода или для веса слов.
– Кто же ее поймет? Пойдем.
Он крепче сжал ее руку, так что Лене даже стало больно, но она ничего не сказала, послушно следуя за ним. Ее с матерью дом был крайним к лесу, но даже отсюда было видно, как в ночь Бауш вымер поселок.
Буквально вымер.
Ни в одном окне не горел свет, не колыхались занавески, и даже дым не валил из труб, хотя зимой прекращать топиться было опасно – проспишь и замерзнешь насмерть. Холод коварен, и смерть, когда идет с ним под руку, доверяет все дело партнеру – ты уснешь, и даже не поймешь, как твое тело обледенеет, а сердце остановиться. А замерзнуть в феврале легче, чем когда-либо в году.
Лена шагала по снегу, слушая хруст под ногами, и едва поспевала за Лесом – тот тащил ее едва не волоком. Лишь когда дорога сузилась, а потом и вовсе стала состоять из препятствий, бьющих по лицу и царапающих руки, она, наконец, подняла голову и обомлела.
– Ты что, ведешь меня в тайгу?
Попытка вырваться не удалась – Лес шел, не отпуская и не давая даже остановиться, так что Лена не могла забрать руку. О боже, неужели ее глупая идея перейти тайгу насквозь и была гениальным планом Леса? Выходит, не будет никаких совместных счастливых воспоминаний, не будет института, не будет ничего! Они просто замерзнут насмерть возле какой-нибудь сосны, или станут обедом особенно оголодавших к февралю диких зверей.
Вот их ближайшее будущее. А не то, что Лена успела нафантазировать, за последние полгода перед сном.
– Отпусти! Я не пойду в лес! Меня там ждет… Отпусти!
– Кто?
Он замер, медленно оборачиваясь к ней. Черное небо было исполосовано ветвями, но даже сквозь их паутину звезды освещали поляну так, словно солнце и не садилось. Глаза Леса горели так же ярко, а туманность их гипнотизировала. При даже мимолетном взгляде в них поляна начинала кружиться в вальсе, и Лена зажмурилась, чувствуя, как подступает тошнота.
– Лен? Лена, не уходи от меня, – нежно прошептал он, приобнимая ее, но даже с закрытыми глазами она попыталась вырваться. Не было больше ее Леса. Тот, кто стоял перед ней, был холоден и бесчеловечен. Каждой клеткой она ощущала эту подмену. – Вспомни, вспомни о наших мечтах быть вместе! Теперь мы сможем, слышишь?
Когда Лене все же удалось открыть глаза, перед ней стоял вовсе не Лес. Его силуэт плыл, из человека превращаясь в огромное полупрозрачное существо. Высотой в двухэтажный дом, оно стояло на сухих длинных ногах и имело такие же руки. Сквозь туманное тело просвечивал скелет, чем-то подходящий на человеческий, но был таким тонким, и вытянутым, с сотней позвонков на спине, что больше походил на чудовище.
Особенно с пятнами крови на лице и длинных пальцах.
Это и было чудовище. От человека, которого Лена полюбила, в нем не осталось ничего.
Перед ней возвышался дух леса. Хозяин ночи Бауш.
Лена не заметила, как стала пятиться назад, а губы затряслись, так что совсем скоро могла наступить истерика. В платье, двух свитерах и куртке ей внезапно стало так холодно, что руки задрожали. И дело было совсем не в морозе.
Дух тем временем опустился вниз, застывая лицом в нескольких метрах от Лены. Он был высотой с сосны вокруг, но сейчас его голова была ровно в человеческий рост. Глаза-камни горели лунным светом, и смотрели на Лену одновременно с опаской и интересом. Он должен был внушать ужас, но словно сильнее боялся Лену, чем она его.
Дух свернулся калачиком, и его дымное тело разошлось в разные стороны туманом, медленно растворившемся в воздухе. В центре поляны снова стоял Лес, все в той же одежде, а вокруг него, как по команде сидели белые волки. Одиннадцать величественных фигур окружали Леса, как короля сопровождают его подданные.
Лена кинулась к нему, несмотря на окружающих его хищников, и прижалась, обхватывая руками как можно крепче. Лес обнял ее в ответ, тяжело дыша.
– Я здесь хозяин, – произнес он тихо, но в тишине ночного леса это прозвучало оглушающе. – Теперь нам никто не помешает.
Она отстранилась, потрясенно глядя на того, кого, как оказалось, совершенно не знала.
– Это ты – Жердяй? Ты устраиваешь ночь Бауш? Из-за тебя пропадают дети? – стала сыпать вопросами Лена, пытаясь хоть как-то справиться с распирающим голову недоумением.
Лес улыбнулся, на мгновение запрокидывая голову к небу. Лена ощутила, как на мокрые щеки ложатся снежинки.
– Я дух леса. Один из двенадцати, составляющих Бауш. И я так рад, что ты не сбежала.
Он поцеловал ее, но Лена ощутила лишь холод на губах. Тогда она будет думать, что сама выбрала быть с Лесом. Быть женой лесного духа, и даже родит ему дочь. Будет ворожить, как мать, и чувствовать себя хозяйкой этого места. Однако очень скоро она поймет, что не Лес даровал ей то, что она умеет. И что не такую жизнь она хочет для Настеньки, да и для себя тоже. Мираж, что наслал Лес, ослабнет, и Лена захочет вернуть все, как было раньше.
И тогда Лес заберет у нее все, чем она когда-либо дорожила.
“Думаю, это судьба” – улыбнулся ей десятиклассник Елисей, когда они сели за одну парту.
– Быть здесь – твоя судьба, – прогремит над лесом, так что птицы поспешат скрыться с поляны, а преданные волки прижмутся к земле.
Тогда Елена Федоровна и поймет, что если она сама не может сбежать, то сделает все, чтобы защитить от Бауш дочь.
***
Когда Елена Федоровна закончила, Варя поняла, что все это время пялилась на нее с открытым ртом. В голове одновременно крутилось множество вопросов, но сформулировать не выходило ни один. Все это походило на какие-то легенды времен язычества, которыми люди пытались объяснить те природные явления, на которые не могли повлиять. Сейчас, когда вместо молитв богу дождя люди просто смотрят прогноз погоды, и в случае засухи поливают посевы вручную, такие рассказы никак не могли уложиться в голове Вари. Елена Федоровна тем временем терпеливо ждала, глядя ей в глаза, будто пытаясь угадать мысли. Но что-то подсказывало, что все вновь было написано на лице.
У Вари вдруг возникло чувство, что ее бесцветные глаза чуть подрагивают, вводя в подобие транса. Она вздрогнула, стряхивая с себя это чувство, и отвернулась. Внушить себе что-то она точно не позволит.
– Значит, ты…
Варя не договорила, перебитая еще одним приступом лая за окном. Только на этот раз он был громче, протяжнее, и словно массивнее – будто лаял не молодой, а уже взрослый и мощный пес. Это и лаем было не назвать, скорее крик для братьев, оповещающий о чем-то.
Мрачность сползла с лица Елены Федоровны, сменяясь страхом. Не за себя боялась – за Варю. Она удивилась, что та может думать хоть о ком-то, кроме себя. И если так, то стоит и в самом деле беспокоиться.
– Волки, – выдохнула она, хватаясь ладонью за лоб, и по-учительски скомандовала – Под стол, скорее!
– Все же окна и двери закрыты, мы на втором этаже, – слабо заспорила Варя, но получила громкое:
– БЫСТРО!
Елена Федоровна толкнула ее, так что Варя кубарем покатилась по линолеуму к учительскому столу. Только он имел три грани, способные скрыть сразу с трех сторон – об этом думала Варя, втискиваясь туда, где едва могли поместиться учительские ноги, что говорить о человеке в зимней одежде.
Однако взгляд и крик Елены Федоровны ее серьезно напугали, так что Варя даже задержала дыхание, и отнюдь не из попытки сгруппироваться как можно в меньший объем.
Она могла только слышать, как маленькие каблучки прошли к окну, со скрипом распахивая его настежь, и по полу побежал сквозняк. Волчьи голоса становились все громче, а вскоре Варя расслышала, как те топчут снег, наступая. Чуть поддавшись назад, в угол стола, она разглядела тонкую трещину, через которую можно было рассмотреть открытое окно и Елену Федоровну, сидящую на нем, свесив ноги на улицу. Колышащий рукава блузки ветер ей нисколько не мешал.
– Нечего вам здесь выискивать, – бросила она сердито, так что Варя не узнала ее голос, а волки вовсе замолкли. – Одна я здесь, бегите в другое место за добычей.
В шуме ветра послышалось рычание, и у Вари сердце рухнуло в пятки. Она так боялась собак, но понятия не имела, что когда-нибудь ей придется столкнуться с волками. Такими же хищными псами, только не поддающимися дрессировке.
Совершенно.
– Нечего на меня зубы скалить, – продолжала Елена Федоровна, сильнее наклоняясь в окно. – Иначе поведаю твоему хозяину, что ты его оленей таскаешь, так он тебя быстро на диету переведет, понял?
Послышался еще один рык, более сдавленный, а следом за ним хруст снега под лапами. Он разрезал уши хуже любого лая – страшно было представить, какой мороз стоял на улице.
Впрочем, представлять не приходилось: Варя едва удерживалась от попытки набросить на голову хотя бы капюшон, ощущая холод даже волосами. Но любое движение или вздох могли ее выдать, и по сравнению с волками ангина казалась манной небесной.
Варя позволила себе задышать, только когда послышался хлопок закрытого окна, а следом за ним скрип поворачивающейся ручки. Сквозняк иссяк, но теплее не стало, так еще и из-за неудобной позы казалось, что конечности вовсе отмерли.
В этот момент напротив показалось лицо присевшей Елены Федоровны.
– Жива?
– Частично, – простонала Варя, позволяя вытянуть себя из засады. – Ты что, на самом деле говоришь с волками?
Она сама не поняла, чего больше прозвучало в этих словах: восхищения, страха или недоверия. Пожалуй, всего в равной степени. Но уместнее в двадцать первом веке подобное все равно не стало.
– Это они говорят со мной, – объяснила Елена Федоровна, немного смущаясь. – Из-за родства с жердяями я могу их понять. А они понимают всех нас, даже если не знают человеческого языка. Просто не всегда хотят исполнять, как и люди впрочем.
– Прости, я… – начала Варя, разминая плечи и ноги, но, не сумев сформулировать, сдалась: – Я так и не поняла: кто такие эти жердяи, Бауш и зачем, черт возьми, им мой Слава?!
Елена Федоровна терпеливо закивала, кусая губы, и подняла руки в знак смирения. Похоже, Варя была далеко не первой, кому приходилось все объяснять по десять раз. Профессия обязывала, так сказать.
– Если просто, то Бауш – это дух леса, дух всей нашей тайги на сотни гектаров. Его составляют двенадцать жердяев – нечисть, вынужденная бесцельно ходить по этому свету, мучаясь от бездействия и холода. Такая жизнь невыносима, поэтому они хотят вернуть себе человеческую. Для этого нужны живые искры, люди с горящей душой, те, кто долго будет тлеть. Чаще всего ими оказываются дети.
– И что они делают? Говори, хватит тянуть, – нетерпеливо зашипела Варя, скрещивая руки на груди.
Будто понимая ее просьбу наоборот, Елена Федоровна замолчала, решаясь продолжить, и только после этого набрала больше воздуха в грудь, выдавая на одном дыхании:
– Меняют себя и детей местами.
Молчание должно было уложить в голове Вари все по полочкам, но главного она так и не услышала.
– Зачем?
– Потому что так они умрут людьми, – развела руками Елена Федоровна. – А ребенок будет обречен на жизнь жердяем! И так идет по кругу: детей обращают, они не хотят быть жердяями, поэтому находят новых детей! Так продолжается бесконечно! И никто не может этому помешать.
Выкрикнув последние слова, она часто задышала, закрывая лицо ладонями. Прежде, чем ее глаза закрылись, Варя разглядела в зрачках вспыхнувшую искру, но когда Елена Федоровна убрала руки, глаза оказались теми же. Ее истерика мало интересовала, а вот добиться информации о брате нужно было любой ценой.
– Где мне найти Славу? Где держат детей? – сыпала Варя, подскакивая к ней и тряся за плечи, чтобы та и не подумала выкручиваться. – Скажи, ты же знаешь!
Елена Федоровна покачала головой.
– Выходить на улицу нельзя. Нельзя, понимаешь? До конца ночи Бауш…
– Мне плевать! – взорвалась Варя, еще сильнее толкая ее, так что учительница пошатнулась. – Я самая потухшая искра из всех ваших жителей, понятно? А даже если твой муж на меня и позариться, то даже лучше, потому что я собираюсь проникнуть в самое логово вашей нечисти и вытащить своего брата, пока с ним ничего не сделали! И ждать чуда, как ты, я не намерена!
– Ты не найдешь, куда идти, – смиренно пожала плечами Елена Федоровна, сбрасывая с себя руки. Ее тон разозлил Варю еще сильнее. – Нельзя найти их, если они сами не захотят, не приведут на эту поляну. Ты не сможешь их отыскать, если они будут знать, что ты собираешься испортить им все планы!
Варя припомнила кошмар, когда потеряла Славу. Сначала была школа, потом поедающие оленя дворняги, висящий на дереве оранжевый шарф, а следом и поляна. Варя простояла там так долго, что успело стемнеть. Вдруг это было то самое место?
А что, если она не просто так не заметила времени? Что, если все это время она была на поляне, но не запомнила ничего из происходящего? Что, если…
– Я уже там была, – заявила Варя, отступая и хватаясь за автомат. Он оттянул руку, но добавил уверенности. – И Бауш уже принимали меня к себе. Значит, впустят еще раз.
Елена Федоровна критично покачала головой, выражая все свои сомнения без слов. В ее взгляде Варя разглядела столько жалости, что до ужаса захотелось сбить ее как можно скорее. Желательно прикладом.
Она ненавидела жалость. Она означала принятие окружающими твоей беспомощности.
– Ты пойдешь со мной.
Слова сорвались с губ быстрее, чем Варя смогла осознать, что именно ей нужно от учительницы. Просто так сильно хотелось, наконец, покончить с этим, что любые меры были кстати.
Елену Федоровну же предложение совершенно не вдохновило. Напротив, она выставила руки вперед, отступая, а жалость сменилась опасениями. Если не сказать страхом, полностью заполнившим туман в ее глазах.
– Лучше не стоит. Если пойду я, тебя точно не пустят. Скорее на нас обеих натравят волков, – попыталась переубедить ее Елена Федоровна, но вышло неубедительно.
– Что, твой муж спустит на нас своих псов? – усмехнулась Варя, но не увидела ни капли смеха в ответ. Теперь снова она управляла этой ситуацией. – Я уже встречалась с дворнягами в наших дворах, и всегда находила выход. Даже с вашим псом сладила!
– Моська – не волк. А дворняг в поселке нет, – Елена Федоровна поджала губы от неприятных воспоминаний. – Все, кого ты могла видеть без поводков – волки, просто не те, что являются одним из животных воплощений жердяев. Белые как снег волки – это жердяи. Но еще есть обычные волки, что населяют тайгу, которые также подчиняются духу леса. Их ты и видела в поселке.
– Как? Но они же выглядят вполне как большие собаки, – непонимающе протянула Варя, вспоминая, сколько раз успела встретиться с ними со дня приезда.
И ужаснулась.
В ответ получила уверенное и немного насмешливое:
– А ты много волков в жизни видела?
– Я видела тех волков, – кивнула Варя и вздрогнула от неприятных воспоминаний. Вид вспоротого брюха все еще стоял перед глазами. – Но это не отменяет того, что я хочу идти туда. А еще хочу, чтобы именно ты провела меня.
– Я не пойду, – спокойно пожала плечами Елена Федоровна.
Ей плевать, что будет не только со Славой, но и со всеми детьми. Она живет здесь черт знает сколько лет и ничего не делает.
Варя нахмурилась, приготовившись достать козырь.
– Но там же Настенька!
– Я даже не знаю, жива ли моя девочка, – уже не так успешно, но, все же сохраняя спокойствие, ответила Елена Федоровна. И у Вари в груди все похолодело от ее голоса. – И я не могу нарушить договор с Лесом. Я не имею права переступать порог тайги, а он взамен никогда не покинет его и будет иногда отпускать дочь ко мне. Я не рискну этим.
Последние слова она произнесла с нажимом, так что даже лампы над головой, казалось, зажужжали громче. Варе нечем было ее убеждать – если Елена Федоровна ничего не сделала за двадцать с лишним лет, с чего сейчас, ради чужого мальчика ей что-то менять? И хотя Варя не слишком понимала, как все происходящее вокруг работает на самом деле, но все же была уверена – без проводника ей в тайге делать нечего.
– Но твой муж уже нарушал договор, – равнодушно, словно говоря о погоде, произнесла она. Елена Федоровна подозрительно прищурилась, и Варя внутренне возликовала. – Да, я видела его около вашего дома.
Но счастье было недолгим: плечи опустились, а сама Елена Федоровна спокойно ответила:
– Это мать призывала жердяев. Наш договор с Лесом не имеет к этому отношения.
– Но он также был и в нашем доме!
– Лес не нарушил бы договор. Ты наверняка видела кого-то другого.
– Нет, это был он! – крикнула Варя, уверенно блефуя: она понятия не имела, кого видела и видела ли вовсе. Память заволокла эти воспоминания туманом, сквозь который едва ли можно было вспомнить хоть какие-то детали. Но никто не сможет доказать ее вранья, а цель оправдывает средства. – Я видела его и в лесу! У него такие же волосы и глаза, как у тебя!
Елена Федоровна замерла, стремительно бледнея и становясь одного цвета с блузкой. Она смотрела в упор, и во взгляде нарастала ярость, совершенно ей не свойственная.
– Ты лжешь.
– Нет, с чего бы?
– Потому что ты лжешь и пытаешься использовать меня.
Варя готова была выть от бессилия. Но вместо этого подскочила к Елене Федоровне и взмолилась, сжимая ее ладони своими.
– Разве ты не понимаешь, что я готова на все, чтобы ты помогла? Ты понимаешь все, что творится, и я просто не справлюсь одна! А сидеть и ждать я не собираюсь, поэтому из-за твоего бездействия пострадает не только Слава, но и я! Хочешь отпраздновать мои похороны? Хочешь? Хочешь следующие годы представлять, как мучительно я умирала? Хочешь?
– Хватит.
Варя замолкла, хотя была готова сыпать угрозами, пока та не согласится или голос не сядет, но послушно застыла. Елена Федоровна смотрела на нее с укором, как на провинившуюся ученицу, хотя роли эти были давно утеряны. Варя чувствовала, что есть все же у этой седой девушки сердце, и она винит себя в том, что происходит здесь уже десятки, а может быть и сотни лет. Но сделать ничего не способна.
Не в ее характере. Все, что она может, это сначала биться в истерике, а потом смириться.
Варя набрала больше воздуха в грудь и спокойно, без тени упрека или манипуляции произнесла:
– Я иду в лес. Оставаться или идти со мной – ваше право, Елена Федоровна. Но знайте: договор этот нарушают все, кроме вас.
Она развернулась, опуская автомат, и быстро зашагала в сторону двери. Не хотелось давать Елене Федоровне время на размышления, да и не было его вовсе – хотя в темноте Варя не понимала, сколько прошло времени и насколько быстро его течение, было ясно: оно исчезает с каждым шагом.
Она вышла в рекреацию, снова ощущая под ногами плитку, и активнее зашагала к лестнице. Ей одновременно хотелось как можно быстрее сбежать отсюда, но в то же время за пределами школы ждали волки. Голодные, хищные звери, против которых незаряженный автомат был все равно, что… незаряженный автомат против волков!
Вскоре и лестница осталась позади, а Елена Федоровна так и не отозвалась. Варя все сильнее замедляла шаг, надеясь быть окликнутой, но это было бесполезно.
Закутавшись по самый нос, Варя толкнула железную дверь, оказываясь на улице. Ночь была ясная, и по небу рассыпались звезды. И такая морозная, что по телу сразу прошла судорога, несмотря на теплую одежду. Волков здесь не оказалось, хотя Варя опасалась, что те продолжают ждать ее у крыльца. Ступая за ворота, она в последний раз обернулась, замечая на втором этаже темный силуэт. Свет от ламп бил в спину, и Варя не могла разглядеть ничего кроме фигуры, но не сомневалась, кто стоит там.
Показав ей фигу, она резко развернулась, едва не падая в сугроб, и двинулась по пустой дороге к лесу.
И хотя Елена Федоровна говорила, что именно в ночь Бауш местные притворяются мертвыми, у Вари это чувство не уходило с самого приезда. Конечно, она видела людей в магазине, учеников в коридорах школы и на крыльце, однако никогда не встречала никого из них на дороге. Ни разу навстречу ей не шел хоть кто-нибудь.
Кроме Ирины.
Должно быть, прав у нее было явно больше, чем у остальных жителей поселка. В ладах с жердяями, которых все так бояться, так еще и теща одного из них. К тому же, Варя поняла, что и Елена Федоровна по крови не совсем человек, так что там вся семья на особенных условиях.
Только почему Настенька не имеет таких же прав?
Варю до сих пор пробирало до дрожи воспоминание о закоченевшем трупе маленького ребенка в колыбели. А потом абсолютно здоровая первоклассница с косами, но при этом призрак.
Елена Федоровна явно что-то не договорила, и Варю это беспокоило. Запал поутих, и в голову стали закрадываться сомнения. Она, в конце концов, понятия не имеет, что будет делать при встрече с любым из жердяев.
– Скука… – протянула она шепотом, не различимым в хрусте снега под ногами.
Больше всего на свете жердяи бояться скуки. Не просто бояться – скука и есть их проклятие на долгие бессмертные годы. И они настолько не хотят этой участи, что по-человечески умирают, ставя вместо себя других детей.
Варя замерла, задумываясь. Глаза намокли, но отнюдь не от ветра. Что, если это не такая ужасная участь для Славы?
Может, мать была права?
У них осталось не больше пяти лет. Ни одна реабилитация не продлила срок, только улучшила жизнь. И сколько бы Варя не пыталась делать вид, что все нормально, и Слава обычный ребенок, который сам должен контролировать свои приступы, на деле она лишь до ужаса боялась допустить мысль о том, что он умрет.
Умрет, даже не закончив школу. Не пойдет учиться дальше, не найдет себе девушку. Варя не погуляет на его дипломе, свадьбе, дне рождении ребенка. Он навсегда останется в памяти их семьи маленьким лучиком света, который всегда улыбался, но не дожил даже до старшей школы.
А здесь Слава будет жить. Пускай седой, со способностью обращаться в жердяя, но зато не умрет.
Эта мысль ударила по сердцу Вари так, что она застыла, едва не падая из-за подкосившихся ног. Неужели мать была права, когда привезла его сюда? Привезла всю семью?
Варя тряхнула головой, вспоминая судьбу Настеньки. Никто не сможет гарантировать, что Слава не станет таким же страдающим призраком. Никто.
Слава не сможет видеться ни с ней, ни с матерью или отцом. Они просто бросят его, а остальные из Бауш могут и не стать ему семьей. Скорее даже кошмаром.
– Какая же дура… – зашипела Варя, стукнув себя по лицу, и поспешила к лесу с удвоенной скоростью.
Она стоит здесь и размышляет, пока Слава там, один на один со старухой ведьмой и чудовищами, которые хотят втянуть его в свой ритуал! Ему наверняка очень страшно.
И холодно.
В то время как Варя просто тянет время! Глупости это все, эгоизм ее и матери – не им решать, когда Слава должен умереть, и втягивать его в подобные ритуалы они тоже не имеют права. Нужно спешить, пока не стало слишком поздно.
Мимо проплывали дома и магазины, но ни в одном из них не было света, как Елена Федоровна предупреждала. Даже волков на улице было не заметить – только Варя шла, разрезая ночную тишь хрустом снега.
Он хорошо очищал мысли, так что от громкого звука даже думать ни о чем не получалось. Только благодаря этому Варя и добралась до леса, больше не застряв на раздумьях.
С одной стороны оказался ее дом, с другой – Елены Федоровны. Оба выглядели не только пустыми, но и обледенелыми, будто уже давно не отапливались. Варе снова захотелось постучать в окна на случай, если вдруг мама проснется, и тогда из груди уйдет чувство полного одиночества. Всю жизнь Варя была одна, и теперь, перед лицом опасности, снова стоит в одиночку.
Она одернула себя, ущипнув за ладонь. Как минимум последние семь лет не было ни дня, чтобы Варя чувствовала себя одна. С ней был Слава. И будет – в этом она могла поклясться.
Оленя не было, как и крови на снегу или следа, как тащили мертвое животное. Волков, к успокоению души, здесь тоже не оказалось.
Казалось, даже крайние ветви деревьев приподнимаются в приветственном жесте, приглашая Варю внутрь. Взгляд мог зацепить только ближайшие стволы из-за падающего на них света фонарей, в то время как дальше казалось, кто-то повесил черную тряпку – даже силуэтов деревьев было не разглядеть. На снегу остались следы от двух пар ног, уходящие в лес: большие, овальные, как от валенок, и маленькие с рифленой подошвой.
Выходит, Слава шел сам, по своей воле.
То, что он может вырвать руку, как не держи, Варя знала отлично – однажды ей пришлось вести его к стоматологу перед началом школы. Она не знала, чем его успели так напугать именно эти врачи, но, похоже, Слава боялся всех, кто носил на себе хоть отдаленно похожее на медицинскую форму. Тогда Варе пришлось гнаться за ним через весь квартал, а потом долго и упорно сначала просить, потом угрожать и снова просить. Только после этого удалось усадить брата в кресло, чтобы посмотреть, что зубы полностью здоровы.
Варя шагнула, пытаясь не топтать следы, и двинулась с правой стороны от них. Ветра не было, но она была готова поклясться, что ветки шевелятся, образуя купол над ее головой, и расходятся перед лицом. Она хорошо запомнила царапины, что оставил ей последний поход в лес, так что была готова прикрываться.
Но теперь лес и в самом деле приглашал ее.
За ветвями не было видно ни одной звезды – они сплелись так плотно, что ни один луч света не достигал этого места.
Варя полезла в карман за телефоном и с облегчением поняла, что зарядки достаточно, чтобы включить фонарик. От резкой вспышки света сразу несколько птиц, сидящих на высоте и не замеченных, Варей вспорхнули в воздух, ругаясь на своем, пернатом.
Она не запомнила, сколько времени занял путь. Ноги уже стали подмерзать, а плечи устали от полусогнутого состояния. Но лесной тоннель все никак не заканчивался, а батарея стремительно разряжалась. Варя уже сомневалась, что шла в верном направлении, и думала, что блуждает кругами. Развернуться назад было невозможно – там ветки уже успели сомкнуться так плотно, что не представлялось возможным даже раздвинуть их руками, не то, что пролезть. Сердце в груди грохотало так громко, что Варя даже не слышала снег под ногами, но продолжала идти, словно если остановится – точно провалится куда-то глубоко, куда обычно падают в кошмарных снах.
Когда батарея уже оказалась на исходе, издалека стал пробиваться спасительный свет. Был это костер или чей-то яркий фонарь, Варя не поняла до тех пор, пока ветки не разошлись перед ней в последний раз, впуская на поляну.
Огромную, заснеженную добела поляну. Снег сверкал от этого света камнями, так что стало слепить глаза. В лицо Вари ударило тепло и гарь, а фигуры по периметру внезапно ожили. Задвигались, словно отделяясь от деревьев человеческими силуэтами, и двинулись к огню. Они не шли, плыли, словно даже не касаясь земли, а высота могла быть сравнима с вековыми соснами.
Их полупрозрачные тела двигались в такт музыке, стучащей отовсюду одновременно, словно каждое дерево леса содрогалось, создавая подобие мелодии. Кажется, именно так выглядели те, кого Варя искала. Те, кто забрали ее Славу.
Они кружили вокруг огромного костра, уходящего искрами до самого неба, и в своем дьявольском танце заставляли следить за каждым движением, не отрываясь. Варя так и застыла: автомат выпал из рук, а ноги стали до того ватными, что она в любой момент могла рухнуть на снег. Тело отказывалось слушаться, но этого и не хотелось – под ритм танца глаза закрывались, погружая голову в блаженный сон. Варя боролась из последних сил, когда увидела надвигающуюся на нее фигуру. Вполне человеческую, низкую и тучную, в цветастом платке. Когда Варя разглядела черты лица, было уже поздно: ее глаза накрыла ладонь Ирины, и последним запомнившимся были слова:
– Добро пожаловать на Бауш. Ты как раз вовремя, деточка.
Глава 9. Обуза
Слава не сразу понял, что именно произошло – только что он держал Варю за руку, а в следующую секунду его уже несет тетя Ирина, направляясь прочь из дома. Он стал крутить головой в поисках сестры, но, не найдя ее, ощутил ползущий под кожей страх. Тем временем тетя Ирина вынесла его за калитку, наконец, опуская на снег и хватая ладонь так, что кости на мгновение затрещали
– Куда мы? Где Варя? – воскликнул он, оттягивая руку и пытаясь вырваться. – Я без Вари никуда не пойду!
Слава стал упираться ногами и трястись, стараясь вырваться, но лишь повалился, а тетя Ирина продолжала его тащить, но теперь волоком. Снег мгновенно залепил глаза и рот, и Слава закашлялся, представляя, как мама будет ругаться. Хотя она и говорила доверять тете Ирине, все же он чувствовал, что речь шла совершенно не об этом. – Отпустите! Я буду кричать! Варя! Варя!
– Ах ты, негодный ребенок! – зашипела она, резко разворачиваясь и одной рукой ставя Славу на ноги – он впервые видел, чтобы старушка была способна на подобное. – Зачем тебе Варя? Она же тебя не любит! Ты ей не нужен, как и всей семье. Ты – их обуза. Они были благодарны, когда я согласилась тебя забрать.
Слава часто задышал, чтобы сбить надвигающуюся волну слез. То, что говорила тетя Ирина, всегда улыбающаяся и кормящая замороженной рыбой, ему совсем не нравилось.
– Что ты плачешь? Разве ты не знал об этом? Ни разу не задумывался, какую тяжесть заставляешь нести свою семью? Ты же просто отобрал у своей сестры все: учебу, работу, друзей, жениха, все будущее!
– Я ее друг! – запищал Слава, вытирая глаза. – И она любит меня! И я ее люблю!
Тетя Ирина усмехнулась, выказывая сомнения.
– Тогда почему она меня не останавливает? Зачем этим утром, вместо того, чтобы вести в школу, она привела тебя ко мне? – с улыбкой произнесла она, явно насмехаясь. – Ты же не думаешь, что она не знала, куда вела тебя?
Слава шмыгнул носом, изо всех сил сжимая кулаки.
– Не знала! Не знала! Я точно знаю! Варя любит меня!
– Не любит. Иначе бы жалела тебя, а не делала вид, что ты не болен. Ей просто все равно.
Как Слава не старался, а паника накрыла с головой: тетя Ирина права. Когда ему становится плохо, Варя всегда злится на него. Злится за то, какой он есть. Ненавидит.
Он никогда не задумывался, что мешает Варе. Она же его любит, и хочет провожать и встречать из школы, кормить, играть, давать лекарства. Так делает мама, а мама любит его. Значит и Варя любит.
Вот только мама всегда плачет и расстраивается, когда Славу снова заклинивает. А Варя злится.
Злится на Славу.
А злится – значит, не любит?..
– Все, хватит сопли распускать, – шикнула тетя Ирина, снова хватая его за руку и уводя прочь. – Я приведу тебя туда, где тебя примут как родного. Они уже ждут и надеяться, что ты придешь, понимаешь? Нельзя их разочаровывать.
Слава даже сделал несколько шагов, ведомый ее словами, но вспомнил о матери – она точно любит его и ждет.
– Мама! Мама меня любит! И ждет, и не надо мне еще родных, у меня есть! – светясь от посетившей голову догадки, воскликнул он.
Тетя Ирина запыхтела, словно старый чайник на плите, и, едва сдерживаясь, толкнула Славу в сторону его дома.
– Иди! Посмотри, как тебя ждут и любят.
Воспользовавшись моментом, он бросился через раскрытую настежь калитку к двери. Слава всем весом повис на ручке, но та не поддалась, даже не сдвинувшись с места – значит, заперли. Смахнув предательскую слезу, он твердо решил: закрыли – не значит, что не ждут его. Все запирают. Темно еще, опасно.
Тетя Ирина приблизилась лишь, когда он уже смирился с поражением, кряхтя и хромая на одну ногу. Однако она без особых усилий подняла его, сажая на плечи, и подошла к окну вплотную. В нос ударил запах трав и гари, а еще чуть сладковатый и противный одновременно, так что Слава поморщился.
Но он быстро забыл о неудобствах, когда перед глазами появилось окно. Из него отлично просматривалась кухня, смежный с ним стол и стулья вокруг, кухонный гарнитур и дверь. Но все это было не важно, по сравнению с тем, что там происходило.
Стол был накрыт деликатесами, некоторых из которых Слава даже не видел – с его появлением в доме готовили только полезную еду, без жира и сахара. Зато он отлично узнал красную рыбу, нарезанную толстыми ломтями, и большой торт с шоколадным кремом. Его старательно нарезала Варя, облизывая пальцы и нож.
Ирина что-то зашептала, и до Славы долетел знакомый голос:
– На сколько кусков режу? – крикнула Варя, оборачиваясь к проему, где секундой позже показалась мама.
– Чтоб на троих получилось, – Она улыбалась, натирая салфеткой стеклянный бокал. – Леша, ну где ты там? Только тебя ждем!
Теперь на кухне появился и папа. Слава так давно его не видел, что в груди всколыхнулась обида.
– А я уже!
В руках отца была бутылка шампанского, пробку которой он старательно откручивал. Хлопок – и напиток полился в отполированные бокалы. Варя и мама подхватили свои, уже наполненные, и радостно чокнулись с папиным.
– С освобождением! – провозгласил он под звон бокалов, и Варя подхватила:
– Наконец-то! Я думала, что больше не выдержу!
Мама хихикнула, кивая.
А Слава понял, что плачет, по разъедающим кожу слезам. Вода мгновенно застывала, прилипая, и он сильно потер и так красную кожу, пытаясь снять слой льда.
Как же они могли?..
– Не реви. Ты не виноват, что был для них обузой, – слабо попыталась успокоить тетя Ирина, снимая его с плеч и ставя на ноги. – Есть те, кто такие же, как ты. Кто будет рад дружить с тобой. Те, для кого ты будет человеком, а не грузом.
Слава замотал головой, протестуя против всего: он не хотел идти, не хотел соглашаться, не хотел ничего, только чтобы всего этого не было. Чтобы все снова стало, как было, и все равно, чего это будет стоить.
Тетя Ирина, так и не добившись согласия, присела напротив него и воспользовалась последним аргументом:
– Дима же твой друг, правда?
Слава шмыгнул носом, осторожно кивая. Он не понимал, почему старуха вспомнила об этом, но чувствовал, что ничем хорошим это не закончится.
Дима был щуплым мальчиком в очках, с белыми волосами и светлыми глазами, которые было почти не видно. Именно с ним Елена Федоровна посадила его в первый день, и они сразу поладили. Оказалось, они оба играли в Бравл Старс, и все следующие перемены были посвящены общему увлечению.
Сосед не слишком пользовался авторитетом в классе из-за внешности и хороших оценок, но скучно с ним не было, поэтому Слава не спешил менять его на кого-то другого. И именно Дима рассказал ему о своем лучшем друге, благодаря которому никто в классе, даже задира Макеев, сидящий за спиной, не решался на него наезжать.
– Если он хотя бы посмотрит в мою сторону, мой друг его порвет, – поделился Дима на перемене, косясь в угол, где Макеев тряс мелочь с их одноклассника.
– Старшак? – предположил Слава, заинтересовавшись настолько, что отложил телефон.
Почувствовав это, Дима вальяжно развалился на стуле и стал рассказывать:
– Не, он не со школы. Но очень круто-о-й, – протянул он, разводя руками, показывая весь его авторитет. – Он свободно ходит ночью, и даже в лес! Видел костры? Это его компашка.
– Его отпускают родители? – поразился Слава.
Дима деловито отмахнулся.
– Он их не спрашивает.
– И они не ругаются?
– Конечно нет, он же взрослый и крутой! – воскликнул он так, словно Слава не понимал очевидного, с явным напором. – Завтра я пойду к его костру, и меня примут в компанию.
Дима хвастался, и Слава это понимал, однако от зависти взгляд заслонила пелена. Ему тоже до ужаса захотелось с ним, к его крутому другу, который может гулять ночами и жечь костры. Слава никогда не чувствовал себя таким свободным – все же таблетки и все предостережения делали свое дело. Он даже ходить в школу и обратно мог только с сестрой, и хотя любил гулять с ней, все же ощущал некую собственную беспомощность. Те, кто ходили сами, были круче.
А те, кто ходили по ночам, намного круче.
– А твои родители? – поинтересовался Слава, надеясь расстроить Диму. – Они ведь не отпустят?
Но смутить его не вышло – ответ был заготовлен:
– Ничего они не сделают.
Слава тогда решил, что он просто красовался, а завтра получит от родителей и придет в школу поникший. Но вышло иначе – Дима не явился не на следующий день, ни потом.
А следующей ночью сам Слава увидел в окне того самого Диминого друга.
– Хочешь, я отведу тебя к нему? – улыбнулась тетя Ирина, поглаживая его по плечу. – Дима уже заждался тебя. Он любит тебя больше, чем кто-то из них.
Она указала на дом, и Слава ощутил свернувшийся внутри узел. Предательские слезы снова выступили, застилая все вокруг. Он не осознавал, как переступал ногами, и тетя Ирина вела его за руку, а родной дом удалялся, теряясь в темных ветках. Слава попытался вырваться или хотя бы сжать пальцы в кулак, но мозг отказывался позволять ему пользоваться собственным телом. Она мог лишь наблюдать со стороны, не в силах вмешаться, но вскоре и видеть что-либо перестал – вокруг стало так темно, как если бы он закрыл глаза, и только хруст снега отдалял его от мысли, что он погружается в сон.
Это продолжалось так долго, что слезы закончились, и Слава успел смириться и затаиться, даже не пытаясь вернуть чувствительность конечностей. Он пришел в себя лишь, когда тетя Ирина встала как вкопанная, разворачивая его к поляне.
Здесь было светло и ярко от пылающего костра, а едва глаза привыкли к свету, Слава разглядел приближающегося Диму в смешной меховой шапке. Он подлетел, хватая его за руку, и без слов увлек за собой, к огню. Там были еще дети, такие же светлоглазые, как сам Дима, и они все смеялись и ели странное эскимо без шоколада, которое сразу вручили и Славе.
– Держи мартышку! – воскликнул Дима, стараясь перекричать треск костра и ритм, будто кто-то бил в барабаны.
Мартышка оказалась сладкой и сливочной на вкус, напомнив мороженое с ягодами. Их ели все дети вокруг, и Слава тоже облизал, чтобы не выделяться, хотя такие лакомства ему всегда запрещали из-за плохо состава и большого содержания жира. Но здесь не было родителей или Вари, чтобы запретить. Их троих больше не было в его жизни. Раз они забыли о нем, то и Слава сможет. Только сдержать бы предательские слезы.
Были здесь школьники и постарше, и странные существа, что танцевали вокруг костра, и которых Слава не сразу заметил, спутав с дымкой.
Он уже был с ними знаком.
Все дети оказались охвачены весельем, которое постепенно передавалось и Славе. А еще все они были седые до кончиков волос и имели светлые глаза.
Он обернулся, находя тетю Ирину взглядом у границы поляны, но сразу же был увлечен Димой в круг танцующих. Они извивались, так что больше было похоже, что у них судороги, а фигуры их постепенно рисовались из дыма, сквозь который был различим скелет.
– Это мой лучший друг, – гордо заявил Дима, указывая на самое высокое существо из круга.
При виде Славы его глаза зажглись ярче любого костра.
***
Владимир знал Иринку еще со школы.
Так вышло, что, сколько их не пересаживали, эти двое оказывались за одной партой.
Сначала Иринка была капризной веснушчатой девчонкой, готовой дать в глаз за любой замечание по поводу внешности – наверное, именно поэтому шутки Володи всегда обходили ее стороной. Она хорошо училась, и даже давала списывать, в ответ на что просила всего лишь таскать портфель – это, на самом деле, было не такой уж большой жертвой ради четверти без троек и отцовского ремня в придачу. Уже потом он понял, что так Иринка красовалась перед другими девчонками, мол, приручила главного хулигана класса, завидуйте.
Володя учиться не любил, предпочитая домашним заданиям гаражи и секцию бокса. Но ближе к шестому классу его списали с соревнований из-за падающего зрения, и тяга драться перешла на одноклассников. К тому времени Володя уже полностью отпустил ситуацию с учебой, так что даже списывать у Иринки было лень, поэтому он предпочитал зарабатывать авторитет в школе. Никто не смел попасться ему на глаза, что говорить про пнуть рюкзак или занять его с друзьями место в столовой. Девчонкам это нравилось, и стоило Володе появиться, как они начинали хихикать и краснеть.
Все. Кроме Иринки.
Она, ведьма такая, к тому времени успела отрастить такое самомнение, что считала смотреть на Володю выше своего достоинства. Его это бесило и вызывало такой бешеный азарт, какой не могла подарить ни одна драка. Все одноклассницы и девочки со двора ушли на второй план – все мысли его постепенно занимала Иринка.
Она к тому времени спрятала волосы под цветастым платоком, который шепотом обсуждали девчонки и называли “бабским”, но прямо заявить боялись – помнили, как она раньше била всех подряд.
Удивительно получилось: когда Володя почувствовал свою силу, Иринка уже успокоилась и научилась некому смирению.
На самом же деле платок появился не из-за стремления к богу, а благодаря неудачным экспериментам с волосами. Однажды из-под линии ткани выбился светлый, даже седой волос, хотя Иринка всю жизнь была русой. Володя решил, что платок временная мера, но через полгода и ее брови поседели, а платок она так и не сняла. Медленно с лица исчезли веснушки, а зеленые, яркие и ведьминские глаза выцвели до серого.
Иринка стала походить на мертвую царевну, и ни время года, ни поцелуй любви не могли снять с нее это проклятие.
А Володя пытался. Он наивно думал, что она так выглядит из-за страданий по нему, и ожидал оваций, когда пригласил ее на новогоднюю дискотеку. Специально сделал это при всем классе, чтобы произвести еще больший фурор.
– Ты меня приглашаешь? – неуверенно переспросила Иринка, и Володя самодовольно кивнул.
Казалось, все замерли в ожидании ответа. Володя был уверен – сейчас она порозовеет, как другие девчонки, глаза заблестят, и она даже не сможет вымолвить согласие, и станет кивать, как болванчик, потеряв дар речи.
Но его ожидания рассыпались вместе с полетевшей в лицо пощечиной. У Володи даже искры посыпались из глаз, но не из-за силы удара, нет, рука у Иринки ослабела с годами – от злости. От заполняющей грудь ярости, которую вызывало осознание ее жеста.
Как она посмела влепить ему пощечину при всем классе?
– Держись от меня подальше, – шепнула Иринка все также немного непонимающе, но отнюдь не самодовольно.
Она будто сама испугалась то ли своего жеста, то ли всей ситуации, и смотрела на Володю обвинительно, мол, сам довел. А он в свою очередь не понимал, чем такое безобидное приглашение, которое по его расчетам должно было быть встречено с аплодисментами, так ее обидело.
– Дура! – крикнул Володя ей в след, когда Иринка сорвалась с места и поспешила сбежать из класса.
На следующем уроке она не появилась, а портфель ее забрала подруга. Володя хотел за ней проследить, но один из друзей смог выпросить у отца жигуль, и они ввосьмером поехали кататься. Девчонку на дискотеку он нашел в этот же вечер, и думать забыл о сумасшедшей Иринке.
До конца года они так и не говорили ни разу – Володе гордость не позволяла подойти первым, да и отношения с Любой, которая стала внезапной заменой Иринки, стали обретать все более серьезные обороты. Соседка по парте вовсе забылась, и стала все меньше разговаривать, все реже приходить в школу, и все сильнее кутаться в свой цветастый платок.
Володя поступил в техникум, Люба осталась до десятого класса и периодически рассказывала о происходящем в поселке. После выпуска Иринка исчезла отовсюду, и мелькала разве что в окнах материнского дома. Даже ко двору ей выходить будто запрещалось – Люба жила по соседству и могла наблюдать за ней каждый день. Потом и она уехала, поступила в институт в том же городе, что и Володя, и они возобновили отношения. В поселок оба вернулись уже с обручальными кольцами. Когда мать Любы умерла от сердечного приступа, молодожены стали жить в ее доме, напротив Иринкиного.
У которой к тому времени уже была шестилетняя дочь. Ирина стала представляться вдовой, но Люба критично поджимала губы, мол, не о каком муже никто никогда не слышал.
Несмотря на все предрассудки Лена оказалась милой, воспитанной девочкой, если не сказать запуганной собственной матерью. Ирина все также почти не появлялась в поселке, и все дела за нее выполняла дочь.
Со временем Люба оттаяла по отношению к Ирине, словно смирившись, что школьные разборки позади, и Владимир никуда не денется. В гости к друг другу они, конечно, ходить не начали, но каждый праздник в их доме для Лены был заготовлен подарок, а если Люба что-то пекла, то обязательно угощала соседскую девочку, сначала вежливо отказывающуюся, но стоило зайти за угол, как вся еда съедалась за два укуса. Тогда Люба с Владимиром стали не только угощать, но и подкармливать ее. Когда же Лена выросла и также принесла в подоле дочь неизвестно от кого, Владимир стал помогать им еще усерднее: таскал дичь, колол дрова, растапливал баню и много по мелочи, что обычно ложиться на плечи мужской части семьи. Но за неимением таковой, он взял это на себя.
Люба, конечно, причитала:
– У самих забор покосившийся, крышу нужно уже этим летом перекрывать, а тебя все тянет другим помочь, как сапожник без сапог…
– Ты не начинай мне здесь, – грубо бросал Владимир, стукнув по столу, особенно после нескольких стопок. – Они тоже люди, что же, из-за несчастья должны страдать?
Она отмахнулась.
– За такое несчастье всегда клеймили девок молодых, а здесь как будто, так и надо!
– Люба!
В последние годы она только и капала ему на мозг, будто разговаривать по-человечески вовсе разучилась. Тома подрастала, и Люба все больше общалась с ней, предпочитая общество дочери мужу. Даже когда она накрывала стол для ужина, Владимир больше не чувствовал той заботы, что жена проявляла – теперь это была обязанность. Люба швыряла тарелки на стол и смотрела так, что в глазах читалось: ешь давай, да не отвлекай меня своей ерундой.
Ей не нравилось, как с каждым годом Владимир все сильнее увлекался спиртным, в то время как он не понимал проблемы.
– Ты что, женщина, вздумала мне указывать? – кричал он, сбрасывая со стола скатерть вместе с посудой. – Что я мужикам скажу: мне собственная жена запретила пить? А ты охренела, дорогая?
Когда Владимир не чувствовал себя нужным в своем доме, он уходил. А стоило выпить, и это чувство начинало свербить изнутри так, что хоть в тайгу беги.
Но до тайги никогда не доходило. Его ждали в доме напротив, при встрече обнимая и приглашая к столу с улыбкой и такой искренней радостью от его появления, что в груди всегда разливалось тепло, так и водка была не нужна.
Ирину Владимир заставал редко, и тогда она спешила закрыться в своей комнате, а вот Лена всегда сидела с ним, даже если время заходило за полночь. Она была благодарной, чего нельзя было сказать о его собственной дочери Томе – та всегда закатывала глаза, если ее просили сделать хотя бы какую-то мелочь по дому, постоянно гуляла и, кажется, даже не имела планов на жизнь.
Лена же, несмотря на тяжелый быт, имела большое сердце, и была готова прийти на помощь в любую минуту, даже если эта помощь оказывалась выше ее сил.
В ту ночь на улице стоял на редкость трескучий мороз, так что даже думать о том, чтобы покинуть теплый дом не хотелось. Тома ушла в свою комнату, а они с Любой сидели у телевизора. Жена вязала за просмотром новостей, причитая, что Владимир снова выпил за ужином, а он находился в шаге от начала скандала.
И Люба этот скандал учинила. Кричали так, что Тома спустилась на шум, но, осознав масштабы ссоры, отползла по стенке и сбежала на второй этаж. Под крик Любы он выбежал из дома, громко хлопая дверью, и рванул на дорогу, за два шага минуя калитку. Мороз становился все суровее, и Владимир поежился, несмотря на греющий спирт в желудке. Возвращаться домой он категорически не хотел, поэтому направился к соседскому, влекущему теплым светом в окнах и густым дымом из трубы.
– Добрый вечер, – улыбнулась Лена, приоткрыв дверь и выпустив во двор луч света. – Что-то стряслось?
Владимир отмахнулся, жестом сообщая, что все в порядке.
– Ничего. Просто хотел удостовериться, что у вас все в порядке.
Лена закивала, улыбаясь еще шире.
– Да, так и есть. Собираемся с Настенькой ложиться спать, – она толкнула дверь, раскрывая проход. – Не хотите зайти?
Если они уже готовились ко сну, то стоило отказаться и брести обратно домой, но теплый свет и запах свежей выпечки влекли внутрь, как огонь костра, о который хотелось погреть руки. Поэтому Владимир согласился, как соглашался каждый раз, не в силах уйти.
На столе сразу появился рыбный пирог, только-только вынутый из духовки, а по чашкам разлился брусничный чай. Едва Владимир занял свой стул, из-за угла на него вихрем пронеслось нечто мягкое и смеющееся, сразу же повиснув на шее Владимира.
– Настя! – возмущенно воскликнула Лена, пытаясь оттащить вцепившуюся в гостя дочь. – Почему ты еще не в постели?
Но та не обращала внимания на мать, прижимаясь к небритой щеке Владимира и хохоча.
Он обнимал ее в ответ, вспоминая время, когда Тома была такая же маленькая, и с таким же восторгом встречала отца с работы.
– Дядя Володя!
– Завтра суббота, можно же ребятне лишние полчаса побеситься, правда? – примирительно обратился Владимир к Лене, отчаявшейся отцепить Настеньку от него. Та удобно устроилась на коленях, надменно поворачиваясь к матери, мол, кто на нас с дядей Володей?
Лена тяжело вздохнула, смиряясь, и внезапно предложила:
– Ряженку хочешь?
Дочь быстро закивала.
Когда на столе появилась кружка, Настенька, наконец, забыла о Владимире, вцепляясь в нее пальцами и пытаясь поймать губами соломинку. Лена наблюдала за этим с теплой полуулыбкой, и Владимир поймал этот взгляд, хотя почти сразу же она начала слабо возмущаться:
– Неуправляемый ребенок! С моими школьниками легче договориться, чем с ней.
– Одна ты, вот и тяжело, – пожал плечами он, громко вздыхая. – Даже мать твоя не помощник, а скорее обуза, да и ты молодая, неопытная.
– Я же педагог, – попыталась оправдаться Лена, но вышло устало и обреченно. – Но иногда так хочется об этом забыть.
Владимир усмехнулся.
– А так со всеми детьми и родителями, даже без педагогического образования.
Она едва заметно улыбнулась.
Тем временем Настенька справилась с ряженкой, и, отставив ее от себя, с победным видом подняла голову.
– Теперь точно спать, – твердо заявила Лена, поднимаясь со стула и забирая Настеньку с коленей Владимира.
На этот раз упираться никто не стал – она только чмокнула его в щеку, и довольная пошлепала тапочками прочь из кухни.
Когда Лена вернулась, а дом будто погрузился в зимнюю спячку – так тихо стало в его стенах – Владимир аккуратно спросил:
– Батя-то ее где?
Она замерла, напрягаясь сразу всем телом, будто ее током ударило. Сразу же отвела взгляд, раздумывая над ответом, и Владимир успел пожалеть о своем вопросе – не его это дело, не его.
– Умер, – с трудом выдала Лена, задерживая дыхание.
На кухне повисло напряженное молчание. Владимир видел, что делиться подробностями мать Настеньки не торопиться, поэтому перенял инициативу на себя:
– Не везет вам, – пытаясь хоть как-то сбить это напряжение, он развел руками. – Что у тебя батя рано ушел, что у Настеньки.
Она едва заметно пожала плечами, так что движение можно было принять за судорогу. Владимир тоже поежился, ощущая, как внезапно в доме становится холодно. Он обернулся, проверяя, закрыто ли окно, и заметил струящуюся по воздуху дымку. Тоже увидев ее, Лена подскочила, как укушенная, и поспешила задернуть штору. Лишь после этого перевела испуганный взгляд на Владимира:
– Вам лучше уйти.
Он опешил от внезапной грубости, но все же стал подниматься из-за стола – не его дом, а гостеприимством нужно пользоваться в меру, ночь на дворе в конце концов.
Лена же так заволновалась, забегала по кухне, хватаясь за все и не за что одновременно. Наконец на глаза ей попался веник трав, подвешенный у двери, и она сняла его, поджигая оказавшейся рядом спичкой. На мгновение тот вспыхнул, но сразу же стал тлеть, рисуя за собой дымный след. Кухню наполнил запах зверобоя, и нос стал чесаться.
Владимир уже направился к порогу, понимая, что явно мешает, как дальше по коридору раздался рев. Не крик боли или злости, а звериный рев, сообщающий о броске. Он доносился из комнаты Ирины, откуда та никогда не выходила, стоило Владимиру появиться на пороге. Он и сам не знал, что творится за этой дверью – Лена всегда спешила плотно ее прикрыть и вела гостей на кухню, а Настенька словно и не замечала ее вовсе.
– Уходите! – воскликнула Лена, почти выталкивая Владимира. – Скорее!
А он, как назло, застыл, не в силах сдвинуться с места. Рев заставил конечности окаменеть, в то время как сама Лена взрослого мужика, тем более охотника, сдвинуть с места точно бы не смогла.
За окном послышался предупреждающий лай Моськи. Той Моськи, которую Владимир помнил еще ребенком, будто и не старела эта вредная, кусачая собака. Она еще его переживет, промелькнуло как-то в его голове, когда уже третье поколение этой семьи подрастало, а собака оставалась все той же. В поселке, конечно, ходили слухи о ведовстве Ирины, но Владимир никогда о подобном не задумывался, а теперь вдруг осознал. Он, как хозяин четверых псов, отлично понимал: столько обычные собаки не живут.
Рев тем временем нарастал, так что дверь затряслась, готовая в любой момент сорваться с петель под напором. Моська чувствовала врага, и лаяла еще громче.
Владимир, наконец, обрел собственные ноги, но вместо того, чтобы бежать, наоборот закрыл собой Лену и запрокинул кочергу над головой, стоящую в углу, готовый встретить зверя с любой стороны.
– Вы не понимаете! – воскликнула Лена, пытаясь вырваться, но Владимир запер ее в углу. Как она не била его кулаками по спине, а все ощущалось как легкие толчки, которые можно было потерпеть, если придется закрывать ее от дикого зверя. – Уходите, скорее! Иначе нам всем достанется!
– Мама?..
Сонная Настенька показалась на пороге детской, потирая глаза от яркого света.
– Нет! – только и успела закричать Лена, прежде чем дверь распахнулась, и Владимир понял, чей рев поднял дом на уши.
Медвежий.
В небольшой коморке, где тот едва вмещал свои бока, не было ничего, кроме голых стен. Обои оказались разорваны в крошку, штукатурка осыпалась, и даже утепление сквозь деревянную сетку, разодранную огромными когтями, было вспорото. Медведь стоял на мощных лапах, тяжело дыша, и в любой момент мог броситься. Владимир прекрасно знал этот взгляд – еще мгновение, и зверь сорвется с места, чтобы превратить тебя в труху. Взгляд дикий, звериный, голодный.
Опасно голодный.
Да, кочерга здесь мало поможет. Даже не каждое оружие может защитить от царя леса, что говорить о какой-то металлической палке даже без острого конца. Несдобровать им, несдобровать.
– В доме есть ружье? – тихо, почти не двигаясь, спросил Владимир.
– Что? Нет, никакого ружья! – завизжали Лена так, что у него заложило уши. Она предприняла еще одну попытку выбраться, но он легко ее предотвратил. – Не смейте стрелять! Уходите! Вы уже сделали все, что могли! Настя, бегом в комнату!
Настенька нахмурилась, и только теперь обернулась в сторону медведя. И так большие глаза расширились, занимая половину лица, а подбородок затрясся, предвещая скорый истеричный вопль. Лена все же смогла вывернуться, пробегая расстояние до Настеньки в один шаг и подхватывая ее на руки, чтобы запереться в детской. В этот момент раздался последний рев, и медведь сорвался с места.
Владимир успел попрощаться с жизнью – ему, опытному охотнику еще не приходилось встречаться с медведем вот так, без оружия и верных псов, но он отлично понимал, что надежды на спасение нет.
Когда в нос ударил запах влажной шерсти и совсем рядом клацнули зубы, он зажмурился, видя перед глазами Любу с Томой. Ох, как же глупо было на них злиться! Все скандалы мгновенно растаяли, теряя вес и становясь до того смешными, что сердце заболело от тоски. Время с ними, которым Владимир совсем не дорожил, неожиданно стало важнее всего на свете. Еще бы хоть раз обнять Любу, потрепать Тому по голове – она взбесится, что он портит ее прическу, а сам Владимир улыбнется, мол, какая взрослая уже, прическа у нее. А Люба прильнет к плечу, укладывая голову на минуту – потому что котлеты сгорят, если нежности затянуться.
Владимир успел попрощаться со всем этим, когда вдруг понял, что все еще стоит на ногах. Распахнув глаза, он увидел проносящегося мимо медведя, лапами проваливающего входную дверь и исчезающего на улице. Мимо него. Не задев ни лапой, ни одним когтем, будто не безоружный человек перед ним был, которым можно полакомиться в холодное время года, а статуя.
Владимир уже собирался броситься за ним, на всем ходу раздумывая, забежать домой за карабином и поднять соседей-охотников, чтобы справиться со зверем раньше, чем кто-то в поселке пострадает. Мысли побежали в голове с бешеной скоростью, а ноги уже понесли прочь, когда Лена снова появилась перед ним, преграждая путь.
– Не отпущу, – пообещала она, хотя Владимиру хватило бы дунуть, и эта хрупкая фигурка рассыпалась на осколки.
– Не сейчас, Лена, – он грубо отодвинул ее, так что она врезалась в косяк, но сразу же подскочила обратно. – Запирай дверь и сиди тихо с Настенькой. Мы с мужиками разберемся.
– Никаких разборок! – завизжала Лена, едва не повисая на руке Владимира в попытке остановить. – Это не зверь! Ее нельзя убивать!
Он больше не хотел тратить драгоценное время на объяснения – в любой момент кто-то мог выйти на улицу и попасть в лапы и зубы разъяренного зверя. Некогда было задумываться о том, откуда тот взялся в соседском доме, главным оставалось избавиться от медведя. А потом Владимир обязательно выпытает у Ирины, что произошло и откуда у нее лесной зверь.
Моська продолжала лаять, как сумасшедшая, и едва он появился на крыльце, бросилась, готовая разорвать – только цепь не позволила. Лена вылетела следом, но Владимир уже был у калитки.
– Это не зверь! – воскликнула она, сбегая босиком по снегу. – Это мама! Не смейте ее убивать! Она защищает Настеньку!
Владимир не стал вслушиваться в ее крики – Лена говорила такую чепуху, что он не хотел тратить время, когда по поселку бегает медведь.
Большой. Бурый. Голодный.
Дикий.
– Стойте! Стойте, или я спущу Моську!
Краем глаза Владимир видел, как Лена отцепляет собаку, и та, громко гавкая, несется на него. Он и отреагировать не успел, как уже лежал лицом в снегу, прижатый мощными лапами к земле. Моська, к его удивлению, не пытаясь атаковать или убить, а лишь топтала спину, не отпуская. Владимир взревел, пытаясь перевернуться, но, несмотря на свой возраст, Моська держала крепко.
За забором послышался лай Тайги и Барса, лязг натянувшихся цепей – верные псы бросались на помощь, но помочь не могли. Владимир теперь лежал, не пытаясь идти на рожон, и продумывал, как будет выбираться. Тем временем перед глазами промелькнули голые, краснеющие на морозе щиколотки, а следом рядом обрушились колени под шерстяной юбкой, за ними и обеспокоенное лицо Лены.
– Она не побежит в поселок, – покачал головой та, едва не прижимаясь щекой к земле, чтобы их глаза были на одном уровне. – Мама хочет защитить Настю. Сегодня Бауш, и Лес хочет забрать дочь, чтобы она заняла его место, но мама этого не допустит. Нужно лишь продержаться до рассвета, понимаете? После он придет за ней только через двенадцать лет…
– Это медведь, Лена, – грубо перебил ее Владимир, – Отзови пса и позволь мне защитить жителей. Он опасен, как же ты…
Лена неожиданно зарычала от негодования.
– Нет, это вы не понимаете! Это мама! Не делаете вид, что вы не знали! Она занимается ведовством, и весь поселок заклеймил нас за это! И за мою дочь тоже! Так вот моя мать-ведьма защищает мою дочь от ее же отца, потому что на улице чертова ночь Бауш!
Лена едва не плакала, крича на весь поселок едва разумные слова. В зимней тишине ее голос наверняка разносился далеко, так что псы на противоположном конце поселка могли услышать. Владимир тяжело вздохнул, понимая: девочка в истерике, и спорить с ней бесполезно.
– Может, отзовешь Моську? – как можно спокойнее попросил он.
Лена все еще быстро дышала, а из-за рта ее шел густой пар, что она рисковала схватить пневмонию, но казалось, ее это совершенно не волновало. Она и выглядела сейчас будто не по-человечески, глаза ее затуманились, а кожа слилась со снегом вокруг.
– А вы не будете пытаться убежать и убить маму?
Пообещать этого Владимир не мог – не поверил ни единому ее слову. В нем хоть и была сорокоградусная, до белой горячки он не допивался никогда. Тем более такой, с диким зверем в соседском доме и стремительно превращающейся в Снежную Королеву самой соседкой. То, что болтала Лена, было тем еще бредом, но с ней, в самом деле, нет времени разбираться, пока совсем рядом ходит медведь. Но кивка ей оказалось достаточно, и, получив разрешение от хозяйки, собака сбежала с его тела, позволяя разогнуться. Он поднялся, не сумев сдержать кряхтения, и отряхнулся от прилипшего к лицу и куртке снега. А когда поднял глаза на Лену, обомлел.
Она продолжала сидеть на снегу, утирая слезы с белых щек, а у ног ее лежал парик. Седая коса спускалась по плечу и терялась в складках юбки в месте, куда Моська послушно положила голову.
Теперь Владимир отчего-то поверил, что перед ним далеко не
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/book/aleksandra-kostal/tayga-zaberet-tebya-71456605/?lfrom=390579938) на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.